Старая лошадь знает дорогу

Ло Бинхэ был сыном своего отца, величайшее творение своего создателя, даже если не знал об этом. И, однажды, также, как одному человеку, который ни на что не претендовал, у него появляется мысль. Эта мысль пускает свои корни, они разрастаются в его голове идеями, чувствами и сценами с людьми, пока ещё без имён, которых не существует. У этих людей есть связи, нечёткие, но ощутимые, и чем больше он думает о них, тем больше линий соединяются в его голове. Мысли превращаются в истории, когда он думает о начале и конце идеи для каждого, для людей без лиц, но с такими деталями, как яркий смех, заботливые старшие брат или сестра, лотосы, солнце и облака. Он оглядывается и думает о горах, похожих на Цин Цзин, думает о реках, более тёплых, чем та, в которой нашла его мама, думает о кладбище, похожем на Бесконечную Бездну, думает о золоте, как Дворец, ранее принадлежавший Хуанхуа. Он думает о детстве, полном жесткости улиц, о юности, полной товарищества, о молодости, полной ненависти и горя. Он думает о любви, о предательстве, о семье, о смерти и об ожидании. Он думает о преданности, когда в его голове почти вырисовывается образ талантливого юноши, отдавшего всё, что у него было, которого отверг мир. Однажды, Ло Бинхэ берёт в свои руки кисть, и начинает писать.

Он называет того юношу Вэй Усянь.

***

И ровно, как с его отцом автором, мысль становится былью.

***

Шан Цинхуа, ещё будучи Самолётом, считал себя непридирчивым читателем; в конце концов, это было бы вершиной лицемерия, если бы он кого-то глубоко осуждал так сильно, как его дорогие хейтеры его халтурную деятельность, которую он творил исключительно ради еды. Не то, что бы Огурец-бро услышал его рассуждения даже сейчас, почти двадцать лет спустя от их знакомства внутри его романа с другими именами и лицами, но, ох, даже его друг может быть иногда снисходителен к нему, когда он радуется любой еде на своём столе и времени, чтобы её съесть. Маленькие мелочи вроде голода, его больше не столь тревожат. И, хотя у него почти не бывает свободной минуты в им же созданном мире, он иногда находит себя за тем, что читает местную литературу, которая бывает откровенно пустой. А он-то думал, что он ужасный писатель; видимо, это то, что может случиться, когда бог забывает о каких-то культурных аспектах при создании вселенной. Огурец-бро уже проел ему мозг на этот счёт. Правда в том, что в этом мире почти нет писателей-романистов. Есть стихи, поэмы и картины, которым место в музее, а не на прилавках, если честно, но не более. Романов, как таковых, к которым он привык, практически не существует. Вернее, не существовало ранее, пока не появился некто «Безымянный» (Шан Цинхуа не знает, что он чувствует глядя на аналог «анонима» в этом мире), и не пришёл в несуществующий литературный кружок с пинком. Четыре тома, с интересными героями, трагедией, любовью, нестабильным психически главным героем и таким отсутствующим таймлайном, что ему хочется рвать волосы. Проблема в том, что Шан Цинхуа понравился роман, даже очень. И он возненавидел автора, ибо то, что могло быть шедевром, спотыкалось об сюжетные косяки, недописанные сцены и полное игнорирование очевидного ПТСР главного героя; даже у него его сын прошёл через многие травмы, которые всё ещё не дают ему спать по ночам! (Он удивлён, как его настоящий сын, его оригинальный Ло Бинхэ, не пришёл по его душу, если верить Огурцу-бро, что тот появлялся перед ними.) Шан Цинхуа прикладывает холодную руку своего мужа себе на лоб, пытаясь обуздать своё разочарование, смотря на открытую книгу так, будто она лично привела в его жизнь Лю-шиди и все неприятности, что тот несёт для Ань Дина. Его король выглядит обиженным на него из-за чего-то; возможно, потому что последние недели дни он только и говорил об этом романе, перечитав его уже пять раз. И находя ещё больше нераскрытых вопросов, которые почти заставляют его кричать. Это ли чувствовал Огурец-бро, читая его гаремник, который только в начале претендовал на нечто большее? Шан Цинхуа чувствует себя обязанным извиниться перед ним; невыносимо, когда на твоих глазах рушится нечто, что должно было сиять; он всё осознал, он был не прав, Шэнь-шисюн! Но не раньше, чем он напишет гневный отзыв в издательство, чтобы те передали это автору; он также решает не подписываться. (И это не говоря об ужасных навыках автора писать порно; о нет, он всё же стал лицемером, верно?)

***

Ло Бинхэ может только закатывать глаза на кого-то, кто решил даже не подписываться, читая придирки и тут же сжигая их. Отчасти ему кажется, что он где-то видел похожий почерк, но не может вспомнить где. Почему он не сжигает письма своего критика сразу? Ло Бинхэ не знает ответа.

***

Ло Бинхэ и Шан Цинхуа не часто работают над чем-то вместе; обычно не существует ситуаций, когда бы понадобились и император, и ведущий советник в Царстве Демонов; на самом деле, таких ситуаций было буквально два раза; и тогда речь шла о гражданских войнах. Это был третий раз, и всё здесь, от начала и до конца казалось подозрительным. Это не было бы первым покушением убийства для любого из них, но что-то было… нелепым, чем тревожным. Демоны задыхались от влажности и пара, который участился из-за местной достопримечательности — адского озера. Это не было заговором. Это было несчастным случаем между Южными и Северными землями демонов; обрушение дамбы, сдерживающей кипяток. Шан Цинхуа даже помнил, как он писал это: начало катастрофы, в которой все были сварены заживо, потому что строение давно уже вышло из строя, хотя местные жители едва это замечали, потому что эта плотина стояла тысячи лет, и они думали, что она простоит ещё дольше, не заботясь о ней. Раса, на чьей территории были выкованные печати блокировки ци, во избежание влияния на печати самой плотины. Неудачное стечение обстоятельств, которое бы помогло Императору Ло Бинхэ показать свои навыки руководства и организации; показать его, как правителя. Только на этот раз у Ло Бинхэ не было множества жён, которых надо чем-то занимать, он очень привязан к своему мужу, а вне этого разбирается с проблемами Царства Демонов путём долгих переговоров или войн, потому что он больше не может брать себе в жёны весь свой гарем. У этого Ло Бинхэ было достаточно больше свободного времени, чем у оригинального, поэтому он предпочитал сам появляться на спорных вопросах; оригинальный Шан Цинхуа же тогда не занимался этим вопросом, не желая шляться по всему Царству Демонов без срочной необходимости, в отличии от Самолёта, Стреляющего в Небо. Бабочка взмахивает крыльями в одном месте, и цунами начинается в другом. Шан Цинхуа даже не почувствовал того глубокого страха перед смертью, когда услышал треск камня; как один, все рядом с ним, каждый в поселении, подняли головы вверх; дамба была всего в нескольких метрах от них, они не могут летать, они не могут пройти сквозь порталы, его король тоже вряд ли успеет, если он позовёт его, скорее всего, пострадает сам. — Ох блять, — говорит он, единодушно со своим сыном, когда кипяток рушится на них сотнями тысяч тонн воды.

Выживших не было.

***

Очевидно, понимает для себя наследник клана Цзинь, Цзинь Цзысюань, отец сошёл с ума. В один день его отец заболел сильной лихорадкой, достаточно долгой и непредвиденной, чтобы это было опасно, и хотя была суровая зима — это не то, чем должны страдать культиваторы. Врачи разводили руками, его мать не слишком верила ни в положительный, ни в отрицательный результат, и Цзинь Цзысюань… он не знал, что чувствует, кроме мысли, что не готов становиться лидером клана в четырнадцать лет. (Он не знает, что он испытывает к своему отцу; они не были настолько близки, чтобы Цзинь Цзысюань мог утверждать что-то о любви; не с тем, как его мама ненавидит его отца.) Затем его отец просыпается, и он… другой. Настолько другой, что Цзинь Цзысюань почти может видеть, как ему доставляет отвращение стараться держать себя так, как раньше. Для начала его отец не пользуется веерами; он носит их с собой, но никогда не раскрывает, всегда выглядя так, будто готов пробить веером кому-то голову; и его взгляд… о, если это то, что скрывал его отец за веерами, он бы в любой день предпочёл их, чем злобу в его глазах. Цзинь Цзысюань даже не знал, что его отец мог так выглядеть; быть достаточно пугающим, чтобы все в Башне Кои ходили на цыпочках, боясь лишний раз дышать; даже его мать предпочла уехать из Башни на время, пока его отец не успокоится, по её словам. И не то, что бы его отец вел себя как-то особо жестоко — наоборот, его отец внезапно стал более безразличным, хотя и более властным, если это было возможно, по отношению к слугам. Чёрт подери, его отец за последний месяц не проводил ни одну служанку глазами, как будто их и не существовало вовсе. Его отец также стал больше работать; не слишком много, всего пять часов в день, но это намного больше, чем было ранее; его отец даже нашёл время на то, чтобы усадить его рядом с собой и объяснить, какие документы важны, какие второстепенны, как их различать, и чьи письма можно сжечь и не возвращаться к ним. Из самого малого, его отец распустил волосы. Он оставил свой гуань, косы и что угодно другое в стороне, словно это не было неприличным; не то, что бы нашлась хоть одна душа, которая бы решилась сказать Цзинь-цзунчжу что-то нелестное в эти дни, когда один его взгляд мог заставить слабых людей плакать. Единственное, что было в духе его отца, и одновременно не имело смысла с его изменениями, это когда он приказал стражникам избавиться от мальчика (который, кажется, был его братом?) вниз по лестнице, при этом выглядя крайне недовольным всем этим. Его отец бросил в него баночку с дорогостоящей мазью: — Иди, отдай своему брату, — произносит его отец, будто не он приказал сбросить того в болезненном путешествии. Цзинь Цзысюань совершенно перестал понимать своего отца за последний год. Поэтому он был так рад отправится на обучение в Облачные Глубины через неделю, хотя первоначально считал это глупой затеей.

***

Ло Бинхэ, вернее теперь Цзинь Гуаншань, ненавидит каждого в этой комнате, и делает всё, чтобы все знали об этом. Он бы хотел сказать, что ненавидит этот мир, но не может; в конце концов, он создал это место, со всеми его плюсами, минусами, и его тупыми чёртовски раздражающими детьми. Нет, особое место в его чёрном сердце занимают две вещи: хочу к шизуню и хочу убить это трусливое существо, прячущееся за прозрачной синей табличкой в воздухе. Ло Бинхэ знает, что он умер; и это было медленнее, чем для любого другого демона или даже его шишу рядом с ним; его тело пыталось восстановиться, но он был глубоко под кипящей водой; он горел, он тонул, он был сварен заживо. Он открывает глаза, как ему казалось, от огня; его зрение нечёткое, а голоса рядом с собой он не узнаёт; он также не узнаёт ни комнату, ни тело, в котором проснулся. — Где я? — шипит он на кого-то, хватая за руку и сжимая, ожидая услышать треск костей; но его рука слаба. Он едва не бьёт женщину, похожую на врача, когда появляется незнакомый звенящий звук, похожий на маленький колокол, и перед ним не появляется нечто:

[Добро пожаловать в Систему, Пользователь! Мы рады сообщить вам, что сейчас вы находитесь в пространстве «Магистра Дьявольского Культа», роль Цзинь Гуаншань! Пользователю требуется изменить сюжет на более счастливый! Функция ООС не разблокирована, поэтому Пользователь лишается 5 баллов, на данный момент у вас 95/100 баллов, если отметка достигнет нуля, вы вернётесь в своё первоначальное тело. Для более подробной информации, вам следует нажать…]

— Цзинь-цзунчжу?.. — позвала его, чёрт подери, его, женщина, которую он держал за руку; она казалась ему испуганной, и такой молодой. Сколько ей, двадцать? (Конечно, она молода, он знает, что Цзинь Гуаншань окружил себя молодыми девушками, не имеющими твёрдого характера, чтобы радовать своё ничтожное эго; он помнит это, он писал его с Дворцового Мастера.) Он отпускает девочку, и велит ей убираться отсюда; ему нужно слишком многое обдумать. Когда двери закрываются, а Ло Бинхэ рисует кровью на стене талисман заглушки (они работают; их нет в этом мире, но они работают), то ломает всё до чего может дотянуться. Он рвёт одеяла и простыни, он бросает вазы и кувшины, он пинает стулья и топчет картины, срывая их со стен. Он разрушает, разрушает и разрушает, пока не оседает на полу, обхватывая свои колени. — Шизунь… — бормочет он в пустоту; этот ученик бросил своего учителя, этот ученик бесчестно оставил своего мастера, когда обещал себе, что никогда не причинит ему боли, которую знал сам, этот ученик ничтожен, раз не сумел выжить. — Мне жаль, мне так жаль, шизунь, прости, прости, прости, прости, прости… Чудовище, представлявшееся Системой, лишает его еще пятидесяти баллов за этот момент слабости — Цзинь Гуаншань проклинает пустой воздух, и слуги понимают, что их господин сошёл с ума. Позже Ло Бинхэ берёт себя в руки, ходя по тонкой грани жизни и смерти с этим могущественным существом в его голове, которое могло дать ему или невозможную ложь, или нереалистичную правду: он может вернуться, если дойдёт до конца своих книг, если приведёт всё к счастливому концу; однако, это сделать практически невозможно, ведь существо связало ему руки, заставляя по какой-то причине следовать сюжету, а не мешать ему. Поэтому Ло Бинхэ смотрит на синие таблички со всем презрением, которое он накопил, став Императором. Не то, что бы на могущественное существо это как-то повлияло, а его окружение по какой-то причине становится нервно-тихими, когда он в дурном настроении. Что странно, на его вкус, потому что он ни на кого не поднимал руку с пробуждения, кроме того, чтобы разбить ещё несколько зеркал (не то, что бы Цзинь Гуаншань был уродлив; ох нет, он даже не был стар, как Дворцовый Мастер, и не был обделён лицом, но он состоял из одних острых углов, высокий и худощавый, больше напоминая ему шизуня, особенно, когда ему приходится носить с собою веера); он знает, что его окружают люди, более того, культиваторы уровня самых юных учеников; его шизунь был бы так недоволен, если бы он навредил простым людям. Это также дало ему больше времени для того, чтобы заняться собственным золотым ядром в этом вальяжном теле; чёрт подери, даже у его Мин-шисюна ядро было более налажено, чем это; что, опять же, приводило его в плохое настроение. Но Ло Бинхэ не видел причин радоваться чему-либо без шизуня. Однако, как ни странно, Ло Бинхэ стало… скучно. Конечно, он пока не придумал, как избавиться от «функции ООС», чтоб это ни было, но он также не мог проводить сутки в своём изучении духовных меридиан этого лентяя, как и не мог пытаться практиковаться с мечом (он уже потерял целых двадцать баллов за то, что его увидели с мечом в закрытом саду; что он должен делать, если попадёт в драку? пытаться убить кого-то веером?!), что и привело его к изучению своей семьи и делам клана. Хорошо, для начала, сколько Цзинь Цзысюаню? Десять? Ло Бинхэ никогда не имел настоящих детей и редко общался с чьими-то чужими, поэтому он не был уверен. Хотя он не слишком любил своего глупого павлина-сына, возможно, потому что он руководствовался образами Ша Хуалин, когда писал его, но он знает, что это преданный и глупый мужчина чести. Кто-то, кто ещё должен стать достойным, чтобы добиться Цзян Яньли, его любимой дочери. (Он не мог удержать себя от этого; он думал о своей матери, когда писал заботливую старшую сестру; он думал о еде своей матери, когда Цзян Яньли готовила свой чудесный суп; он бы убил, чтобы попробовать его, и на секунду притвориться, что он в другом месте, в другом времени, с другими людьми. Конечно, он не может сделать это, потому что он — Цзинь Гуаншань, и ни одна заботящаяся мать, а Юй Цзыюань больше чем это, она свирепая мать, не подпустит его к своей дочери. И они будут правы, если честно). Поэтому, раз у него отчасти есть такая возможность, он даёт несколько уроков управления своему псевдо-сыну, радуясь, что существо не грозится ему смертью в этот момент. Дела Цзинь, на самом деле, довольно просты; Ло Бинхэ не так сведущ в логистике, потому что секта Цзинь — это всё о бизнесе, как Шан Цинхуа, потому что, очевидно, этот человек продал свою душу, чтобы понимать все тысячи процессов, которые происходят одновременно, но у Цзиней не был настолько богатый поток дел, как у Цан Цюна или Царства Демонов. Ло Бинхэ едва ли считал это разминкой, просто немного работы, пока он убивал время в своём пустующем расписании (хотя некоторые действия Вэней заставляют его хмурится; неужели они хотят забрать себе их, Цзиней, влияние на рынке; ха, размечтались). Он не мог представить, как Цзинь Гуаншань правда мог тратить всё это свободное время на женщин. К слову, о женщинах. Очевидно, отношения с его псевдо-женой достигли своего апогея с тем, как он не может переносить её вида (он никогда не думал, что мог невольно описать её, как Ци-шигу, но, видят боги, он никогда не сможет общаться с той женщиной адекватно, когда вернётся к шизуню; он шёл три года через Бездну и пять лет через смерть шизуня, он может прожить ещё двадцать пять лет в другом мире, чтобы вернуться; Ло Бинхэ — Император, он не отступится от намеченной цели, никогда), и она уходит обратно в свой клан, появляясь только на официальные мероприятия. Это немного смешит Ло Бинхэ, потому что: эта женщина могла терпеть измены мужа направо и налево, но не может выдержать того, что он смотрит на неё без интереса? Ничтожество. Также Ло Бинхэ приходится на постоянной основе отвергать, выгонять, выставлять, даже одевать обратно женщин, которые проникают в его спальню, кабинет, ванную, сад, библиотеку, обеденный зал. Ло Бинхэ никогда не сбегал от такого количества женщин, а ведь ему всё ещё приходилось в своём мире всем и вся напоминать, что он женат, он счастлив в браке, нет, ему не нужна вторая жена, нет, он не желает заводить наложницу, нет-нет-нет, — и всё равно, упрямцы и наглецы пытались подтолкнуть к нему своих дочерей, сестёр, матерей (что с вами не так?!), как будто каждый в его империи решил, что ему нужна каждая женщина, которую он встречает. О чём по какой-то причине утверждал шизунь, а потом пошёл проводить время с Шан-шишу; просто так, посреди ночи; Ло Бинхэ не ревновал, по крайней мере, старался не ревновать. (Ло Бинхэ иногда думает, что ему повезло, что Шан Цинхуа такой же неосведомлённый, как и его шизунь; поэтому он никогда не спускает глаз с Шан-шишу; ха, и разве не поэтому они умерли? Проклятье, ему придётся объяснять шизуню, почему он вернулся без шишу; дважды проклятие, что ему делать с Мобэем?) В целом, ему приходится очень постараться, сражаясь за свою несуществующую честь, как Цзинь Гуаншаня; его слуги ещё больше убеждаются, что он сошёл с ума. Потом наступает день рождения его псевдо-сына, что ударило их по кошельку, ибо клан Вэнь откровенно наглеет, и это заставляет его прилагать усилия, чтобы не усмехнуться кровожадно, обнажая клыки, которых у него больше нет. Он также надеялся, что вместе с Цзян на праздник прибудут его любимые псевдо-дети (он очень хочет увидеть Вэй Усяня, своё детище, своими глазами), но появляются только Цзян Фэнмянь и Юй Цзыюань, что также напоминают ему о чём-то, что он видел, просто не может вспомнить, где и когда. А затем приходит его ещё один псевдо-сын, и чёртово существо не даёт ему просто оставить этого умного ребёнка рядом; было бы так неплохо для того «счастливого будущего», если бы Цзинь Цзысюань мог бы работать с Цзинь Гуанъяо, чтобы они были на одной стороне, а не противоположных. Ло Бинхэ смотрит на Мэн Яо: он видит в нём себя, он видит в нём Шэнь Цинцю до той лихорадки; ему кажется, что роли поменялись местами, как в испорченном представлении; вместо пролитого чая здесь лестница. Ещё страннее ему становится, когда он всё же говорит своему павлину-сыну идти и помочь своему брату, искажая другую сцену, всё с теми же актёрами в своей голове, и это заставляет его хмуриться. (Был ли это один и тот же шизунь?) Он отправляет Цзинь Цзысюаня в Облачные Глубины, говоря своему псевдо-сыну, чтобы он не ввязывался в драки, за что получает справедливо неверящий взгляд; где Цзинь Цзысюань и где мальчишеские драки? Поэтому он говорит тоже самое Ло Цинъян, Мянь-Мянь; ребёнку, которому он дал своё имя, которое у него могло бы быть (однажды шизунь вернулся к нему от Шан-шишу, немного веселый и пьяный, он наклонился к нему, манящий и восхитительный, как всегда, и сказал ему, будто это их общий секрет, что если бы Ло Бинхэ был старше, если бы Ло Бинхэ был одним из лордов пиков, был его шиди, а не учеником, его бы звали Ло Цинъян). Она ответственная девочка, он думал об открытой игривости Нин-шицзе и поразительной исполнительности Ян-шиди, когда писал её. Это так странно, видеть призраков в мире, созданном им. Когда дети покидают пределы Башни Кои, очередной звон едва не заставляет его самого пересчитать золотые ступени, когда он поворачивается к летающей табличке с рычанием.

[Поздравляем-поздравляем-поздравляем! О важных вещах должно быть сказано трижды! Пользователь сумел разблокировать функцию ООС! Для более подробной информации вы должны нажать здесь…]

Никто никогда не поверит вам, если вы скажите, что Цзинь Гуаншань с криком радости, как юный мальчишка, кинул свой веер вниз с Башни.

***

Самолёт, Стреляющий в Небо, Шан Хуан, Шан Цинхуа, после критичной небольшой внутренней истерики и взгляда в пустоту, опять-опять-опять-опять-опять, добавляет к этому ещё два новых имени. Вэнь Бао — которое ему пришлось выяснить от Системы; Вэнь Жохань — которое он знает по роману, который ненавидел. Что же, он может сказать, что на этот раз заработал настоящее отклонение ци, загоняя себя мыслями, а не притворное; Му-шиди может убить его только если найдёт; а он не найдёт его, потому что он умер, он покинул свой мир, попав в чей-то ещё, он оставил свою привычную знакомую жизнь, он бросил своего короля. — Я умру когда-нибудь по-настоящему? — спрашивает он, потому что впервые он думает о том, что просто продолжит жить; снова и снова; меняя мир за миром; не имея этому конца. Дети рядом с ним волнуются, он вроде бы понимает, кто этот мужчина, сын Вэнь Жоханя, Вэнь Сюй; он также понимает, кто эта девушка, такая молодая в его глазах, Вэнь Цин. — Вы не собирайтесь сегодня умирать, потому что я делаю свою работу, — говорит Вэнь Цин, если он верно понял по книге, племянница Вэнь Жоханя, его племянница; она похожа на Му-шиди, когда тому приходится иметь дело с его обмороками от усталости; это почти заставляет его желать улыбнуться, неловко и извиняюще; а потом он вспоминает, а потом он видит окно Системы говорящей про ООС, и вместо этого, он смеётся. Это также снижает его баллы за излишнее безумие. Самолёт, Шан Цинхуа, Вэнь Жохань — неважно, кто он из них; он так ненавидит Систему, что почти вспоминает, откуда он брал мысли для того, чтобы описывать гнев Ло Бинхэ. Ненавижу, — думает он, когда ему помогают подняться, когда он не хочет вставать, когда он хочет дать этой чёртовой жадной твари просто забрать его. Ненавижу, — когда он судит о том, что потерял, когда он судит о своей смерти, когда он судит, что его сын, скорее всего, тоже мёртв. Ненавижу, — когда он вспоминает о лицах и именах, когда он чувствует себя на весь свой возраст, когда эта девочка вкалывает ему что-то наверняка успокаивающее, когда он наблюдает, как его баллы уже потеряли половину, когда он думает, что не может сделать всё это снова.

[Добро пожаловать в Систему, Пользователь! Мы рады сообщить вам, что сейчас вы находитесь в пространстве «Магистра Дьявольского Культа», роль Вэнь Жохань!]

Наблюдает он за Системой, не читая дальше; он уже всё это знает; это не его первый раз. К сожалению, и он почти слышит осуждение Му-шиди и смех над его ужасным чувством юмора Нин-шиди, Система его не убивает. Конечно, нет, эта дрянь не будет столь милосердной. Ему придётся попытаться ещё раз. Правила такие же, Система всё такая же, кроме того, что теперь его не так сильно пугает мысль о смерти, и это забавно, как этот гугл-голос не имеет над ним фактической власти, и цель ровно такая же, что ему снова почти смешно. Счастливый конец. И каким он должен быть здесь? Если в оригинале была гейская моногамия, то теперь должен быть гетеросексуальный гарем? Самолёт, Стреляющий в Небо, ничего не знает о счастливых концовках, о чём речь, если он убил своего главного героя, а самой Системе пришлось притащить Огурца-бро, потому что он так очевидно не справлялся? Или ему нужно ждать, что кто-то появится и поможет ему в этом деле? Снова? Как будто ему так повезёт. Огурец-бро действительно убьёт его, если Самолёт каким-то образом приведёт его в этот мир. (Ах да, разве его друг сейчас не должен горевать? В конце концов, он утащил за собою в могилу и своего сына, его мужа. Какая ирония. Умереть вот так, от несчастного случая. Совсем, как в его романе.) Конечно, ему всё равно приходится взять себя в руки. У него уходит на это непостижимое количество времени; выходные, которые бы ему никто никогда не дал между его двумя работами, как лорда пика и как советника Царства Демонов — двенадцать дней. В конечном итоге, он едва не стал сходить с ума от безделья, и поэтому он решил вымести свой стресс лучшим для себя методом: работа. Тело Вэнь Жоханя, как он и думал, было крепким, а его золотое ядро явно лучше, чем то, какое было у него раньше; если бы ему пришлось судить, он бы сказал, что может сравниться с Лю-шиди, хотя он бы никогда не решился сразиться с ним, потому что прямое столкновение было не для него (сейчас же он думает, что мог бы встретить его атаки, но, как ни странно, это не было возможно, потому что он умер и проснулся в другом мире). Шан Цинхуа так устал. Клан Вэнь по своей сути мало в чём нуждался, кроме очевидных расходов на подготовку к войне, которой Шан Цинхуа не хочет, но функция, блять, ООС не даёт ему сделать что-то столь глобальное, однако Система позволяет ему со своей великодушной руки получать союзы от мелких кланов, а не принуждать их. Люди здесь — не демоны, они не любят принуждения, когда их подавляют силой; и это то немногое, что ему нравилось в романе (из-за этого, он никогда не думал, что автор может быть демоном). И, что же, деловые сделки — это то, в чём он хорош. Так как тело Вэнь Жоханя достаточно натренировано (он старается не вздрагивать от отражения в зеркале; из-за чего он едва заметно и постепенно меняет причёску, убирая волосы в хвост, чтобы не мешали ему; но такие мужчины, как Вэнь Жохань, чертовки горячи в любом виде; он никогда не думал, что будет смотреть в зеркало и считать отражение красивым), он может практиковать инедию с большим рвением, чем раньше, и едва ли не единолично сбегая проверять свои земли, говорить с людьми и пугать торговцев до усрачки при его виде, когда он предлагает им сделки. Довольно весело, когда люди боятся тебя разочаровывать, но при этом не знают, как вежливо сказать тебе «нет», думая, что ты можешь их убить. Шан Цинхуа прекрасного понимает их в глубине своей души; ещё недавно он был одним из них. Конечно, это не значит, что он будет милосерден к этим скупым людям, ха. Другими словами: интересный опыт. Он также решает взглянуть на Могильные Курганы, нечто, что всегда напоминало ему созданную им Бесконечную Бездну, только на поверхности, рядом с другими людьми. По сравнению с существами, живущими в Бездне, свирепые трупы почти ручные создания; с другой стороны, у Бездны никогда не было сознания, и у Шан Цинхуа не было ни малейшего желания болтать с мешаниной мертвецов, которые говорили ему, что он один из них. Никто никогда не поверит, что Вэнь Жохань разгуливает в одиночестве на границах Цишань и сбегает, как проклятый, из Могильных Курганов. Проходит время, Шан Цинхуа не уверен сколько, теряясь между делами, набирая, набирая и набирая себе так много работы, как может, что некоторые из его неофициальных генералов (так странно, у него теперь есть генералы) буквально силой отбирают у него работу. Особенно это касается Вэнь Сюя, который больше всех обеспокоен тем, что происходит с его отцом (и Шан Цинхуа не знает, что он чувствует по этому поводу; он убил отца этого мальчишки, заняв его тело, вне своей воли; никто из них не хороший человек), с другой стороны его младший сын, Вэнь Чао, который, наверное, тот самый извращенец, которым все видели его подонка-злодея; ох, и он удивлён с улыбкой, что Шэнь-шисюн не воскрес, чтобы убить его за такое сравнение. Он чувствует себя немного довольным, когда говорит этому мелкому негодяю вести себя прилично, или он заставит его. Шан Цинхуа понятия не имел, чтобы ему пришлось сделать, но ауры и слов от Вэнь Жоханя хватает, чтобы говнюк вёл себя прилично, даже полгода спустя. (Вот они, плюсы того, чтобы быть самым грозным злодеем истории, а не пушечным мясом). Либо отродье начал прятаться, что также неплохо; перестанет открыто позорить клан. — Почему меня это вообще волнует?.. — внезапно задаётся вопросом Шан Цинхуа в своём кабинете, заваленном бумагами, отчётами, сделками и прочей бумажной волокитой; этот кабинет выглядел совсем иначе, чем когда он пришёл в него. Вэнь Жохань очень любил делегировать полномочия, что разумно, но также рискованно, когда ты хочешь начать войну; ну, или самонадеянно, учитывая самомнение Вэнь Жоханя, — решает для себя Шан Цинхуа. Но, серьёзно, за этот год он казнил четырёх шпионов из других сект и пять предателей из собственной! Шан Цинхуа никогда не перестанет спрашивать: почему никто из других пяти великих кланов не решился выступить против Вэней? Шан Цинхуа, конечно, размышляет со взгляда изнутри дел секты, но он видит примерно шесть стратегий, как бы можно было выиграть войну без сил Илин Лаоцзу. Если, конечно, не… — О боги, — внезапно понимает он, снова осматриваясь, уже вечереет, — меня окружают слабаки, — заканчивает он, и его сын впервые за весь год с ним, выглядит так, словно испытал небывалое облегчение за благоразумие своего отца. Очень внезапно Шан Цинхуа осознал, что до появления Илин Лаоцзу, он — сильнейший культиватор во всём Цзянху. На следующее утро он решает, что ему стоит отправить Вэнь Цюнлиня обучаться у Ланей, хотя Вэнь Цин выглядит так, будто хочет возразить ему, но держит язык за зубами; Шан Цинхуа боится того дня, когда она поймёт, что за дерзость он не казнит её, даже если это будет стоить ему жизни из-за Системы; она слишком напоминает ему его любимого шиди. Это действие по какой-то причине разблокировало ему функцию ООС. Он улыбается, чрезвычайно довольно и победоносно, и люди вокруг него испытывают ужас, хотя он не замечает этого.

***

Вэй Усянь слышал, что говорят люди, в портах Юньмэна, в берегах Кайи, когда он бегал между рядами торговцев, покупал алкоголь, здоровался и улыбался — он собирал сплетни, и, как ни странно, они сводились к двум вещам, которые никто не связывает между собой: Цзинь Гуаншань и Вэнь Жохань потеряли разум. Конечно, Цзян Чэн сказал ему не говорить ерунды и не искать заговоры там, где их нет, но Вэй Усянь откровенно не мог понять, почему никто не видит очевидного! Разве могут два лидера великих кланов из пяти начать вести себя странно в одно время, не имея причин на это? Либо их могли отравить, и тогда есть другие вопросы: кто? когда? для чего? чем? — и это немного будоражит его разум слишком сильно, чем должно (видите ли, Вэй Усянь любит хорошую тайну, которую он жаждет разгадать), либо это массовое помешательство, вроде болезни, и стоит ли им беспокоится, что это также ждёт Не, Лань и, что важнее всего, Цзян? Вэй Усянь — ответственный главный ученик, несмотря на свой довольно юный возраст для такой должности; он всегда в ожидании угрозы, даже если она не подтверждена или не найдена; он должен быть готов, слыша и видя больше, чем другие, поэтому он не обижается на своего шиди за недоверие, ведь он рядом с ним именно для этого. Вэй Усянь не забывает о своих предположениях ни тогда, когда начинается обучение, ни тогда, когда он знакомится с Вэнь Нином поближе, единственного из Вэней, когда у остальных есть хотя бы один сопровождающий (это высокомерие? это способ показать им свою власть? это шанс для провокации, чтобы иметь повод напасть? не мог же Вэнь-цзунчжу просто забыть об этом, верно?), ни тогда, когда он встречает непостижимого, восхитительного, неземного Лань-эр-гунцзы, ни тогда, когда Водная Бездна приходит в город, и им приходится совместно работать с кланом Вэнь (почему Вэнь Нин похлопал Вэнь Сюя по плечу, когда тот просто сообщил с мёртвыми глазами, что изначально отец пытался разобраться с этим самостоятельно? не мог же Вэнь Жохань самолично прыгнуть в озеро, чтобы сразиться с этим?), ни тогда, когда павлин смеет клеветать на его шицзе, и он ломает наследнику клана Цзинь нос. Конечно, для этого зовут и Цзян-шишу, и Цзинь Гуаншаня. И почему-то первое, что говорит Цзинь Гуаншань, когда видит его: — А, мой сын, — почему-то Цзинь Гуаншань говорит это Вэй Усяню, а не Цзинь Цзысюаню, который стоит буквально с другой стороны; и, что, чёрт подери, случилось с бело-жёлтыми одеждами Цзинь, почему лидер их клана стоит во всём чёрном и одном слое, словно накинул его в спешке, жёлтого. А волосы? Почему они так неподобающе распущены, будто он только что встал с постели?! Пока Вэй Усянь пытался осмыслить все факты, брошенные к его ногам, лидер клана Цзинь не останавливается на этом, поворачиваясь к Лань-лаоши, выглядя так, будто он самый главный и самый занятой человек в комнате. — И вы вызвали меня из-за того, что мои глупые дети подрались? Мне даже нет смысла спрашивать, кто победил. О боги, решает Вэй Усянь, пока Цзян-шишу кашляет, Лань-лаоши возмущённо хмыкает (хмыкает!), а павлин смотрит в его сторону извиняющимся взглядом, словно привык к этому, Цзинь Гуаншань и правда сошёл с ума.

***

Шан Цинхуа последний год, пока его племянник учится музыке и чему-там-ещё-учат-Лани, откровенно воюет на рыночно-финансовой площадке с Цзинями, никогда по-настоящему не встречаясь с ними. Шан Цинхуа не думал, что может уважать того развязного бабника, каким он видел Цзинь Гуаншаня, но, очевидно, Цзинь Гуанъяо откуда-то взял свои мозги, потому что у него было чувство, что его пытаются надурить его же ходами. Конечно, тот сопляк, возможно, и хорош (даже великолепен, чёрт возьми) в продажах, товарах и сделках, но Шан Цинхуа старше этой мелочи на добрые полвека, и нет ни одной схемы, которую бы он не видел. Это просто значит, что ему надо играть грязно и использовать свою репутацию великого и ужасного Вэнь Жоханя, чтобы переманивать поставщиков. Не в первый раз и не в последний, на этот раз даже нет чжанмэнь-шисюна, от которого ему нужно это скрывать. (Вэнь Сюй отчаянно старается делать вид, что не дрогнул от зрелища, которое представляет из себя его отец; он может только завидовать Вэнь Чао, который переехал из главного павильона в филиал в Илине.)

***

Ло Бинхэ чувствует, как его губы растягиваются в кровожадной ухмылке. Он не помнит, чтобы писал Вэнь Жоханя, этого самовлюблённого ублюдка, настолько проницательным, но, возможно, он вложил в него немного себя, потому что он узнаёт некоторые из ходов, которые он видит. Ему лишь жаль, что это тело точно проиграет в физической хватке Вэнь Жоханю, иначе бы он уже был на полпути в Безночный город с мечом. (Цзинь Цзысюань отчаянно старается делать вид, что не боится своего отца; его новая сестра, Цинь Су, жмётся к нему.)

***

Нет никого, кого бы Вэнь Жохань ненавидел больше, чем Цзинь Гуаншаня; и нет никого, кого бы Цзинь Гуаншань ненавидел больше, чем Вэнь Жоханя. В конце концов, они так ужасно похожи. Каков отец, таков и сын.

***

На Конференции в Циншань Вэнь, все могли наблюдать удивительную картину: Цзинь Гуаншань, который за последнее время стал собирать собственных детей, чтобы принять их в свою секту (кроме главного ученика Цзян, которые отрицают любую связь с этим хаосом) и просто стал довольно пугающей фигурой, и Вэнь Жохань, который за последнее время стал безмерно эффективным, и любой, кто имеет представление о руководстве и организации, в благословенном ужасе — уставились друг на друга. Цзинь Гуаншань откровенно и бесстыдно обвёл лидера клана Вэнь взглядом, который ранее бросал на каждую юную деву, с ног до головы и обратно, только с намёком на непонимание. Вэнь Жохань наклонил голову сначала на один бок, затем на другой, разглядывая лидера клана Цзинь так, будто он был какой-то особо запутанной картиной. Проходят мгновения, когда никто не решается прервать это странное занятие двух мужчин. — Ло Бинхэ?.. — произносит Вэнь Жохань никому неизвестное имя с вопросом. — Шан Цинхуа, — отвечает Цзинь Гуаншань ещё одним неизвестным именем с утверждением. Проходит ещё одно мгновение, и эти странные-престранные влиятельные люди издают смешок; потом ещё один; затем это превращается в смех, столь схожий между ними, что не может заставить вас не вздрогнуть. Мир самосовершенствующихся не чувствует себя готовым к этому.

***

— Ещё раз, ещё раз, ты написал роман? — спрашивает Шан Цинхуа таким тоном, что это только заставляет Ло Бинхэ по-детски надуться; возможно, они выпили слишком много вина, если он не хочет осадить своего шишу. — Я умею писать, спасибо большое, — совершенно не бурчит он, он взрослый император демонов, он не ребёнок. — Нет-нет, я не о том, просто, ха… — и Шан Цинхуа смеётся, едва не падая, — ты написал роман… и теперь ты здесь, в своём произведении… — он снова смеётся, это похоже на удушье, — и ты пушечное мясо… о боги, Бинхэ, это так смешно!.. — едва слышно произносит Шан Цинхуа, смеясь так, что у него из глаз брызнули слёзы; Ло Бинхэ только морщится на это фамильярное обращение, только его мама и шизунь называли его так; но он не может раскидываться союзниками в другом мире, когда здесь есть кто-то из его. — И что здесь такого смешного, Шан-шишу? — всё же спрашивает он, болезненно тыкая мужчину в бок, довольно часто видя, как шизунь делает с ним тоже самое; это странно сближает; есть кто-то ещё, кто помнит шизуня, кто не скажет ему, что он это не выдумал, что это было на самом деле. — Ох, извини, я не смог сдержаться просто… — улыбается Шан Цинхуа; эта улыбка выглядит слишком странно для лица Вэнь Жоханя, делая его каким-то светящимся; чёрт подери, Ло Бинхэ написал слишком много красивых людей для этого мира, — …о, Ло Бинхэ, — выдыхает его имя шишу, и это странно личная улыбка, Ло Бинхэ не думает, что видел её раньше у своего шишу, но она также ему почему-то знакома, — у меня есть для тебя одна безумная история, — внезапно говорит Шан Цинхуа, безмятежно, но в тоже время серьёзно, что-то похожее на то, когда им надо было обсуждать военные действия. Ло Бинхэ кивает, убирая прядь прямых волос с лица, тянясь к ещё одной бутылке, когда они сбежали, как какие-то дети, спрятавшись в палатке с припасами и начертив кучу заглушающих талисманов. — Удиви меня, шишу, — кидает вызов Ло Бинхэ, и Шан Цинхуа ловит это с улыбкой.

Ах, понимает Ло Бинхэ ближе к концу, вот где я её видел. На себе.