Живая кровь

      Душок смерти он отличил бы от любого другого, и не потому что от неё разило кровью. От смерти пахло холодом, тянущим по щиколоткам сквозняком. Морозной безлунной ночью, на которую Люсьен не глядя променял бы любой знойный день.       Дохлая деревенька на востоке Скинграда вряд ли привлекла бы его внимание, не случись сегодня. Люсьен доверил своему протеже примитивнейший контракт: прикончить смотрителя здешнего кладбища. Северин, пылкий юный имперец, всегда из кожи вон лез, чтобы угодить начальству в лице Лашанса, крайне быстро добился его одобрения и с блеском выполнил немало изощрённых убийств. Почти получил долгожданное звание Душителя… И, надо же, перестал выходить на связь.       «Досадно», — думал Люсьен, стоя на заднем дворе покосившейся хижинки. Он немало вложился в этого даровитого юношу, а потому ожидал, что уж старого хрыча Натиуса Оресаду Северин прикончит без труда. И что же вышло? Ночь была мглистая, дождливая и неуютная. Северин валялся с тесаком в черепушке в кустах калины.       «Позорная смерть для такого, как ты».       Люсьен не раз выговаривал Северину, что лишняя горячность его погубит. Что страсть — не значит голым бросаться в пруд с рыбами-убийцами. Северин слушал вполуха.       «Теперь и двумя не услышишь».       Люсьену было обидно, но не горько. Он не раз видел, как самые отпетые и преданные убийцы Братства гибли при идиотских обстоятельствах. Такова была судьба многих из них. Северин разделил её, вот и всё. Но Люсьену было крайне любопытно узнать, кому проиграл его почти-Душитель. Неужто и впрямь старому хрычу?       Прядь низкого хвоста зацепилась за застёжку робы. Люсьен раздражённо выдохнул — в воздух сорвалось облако пара — и выпутал волосы. Затянул хвост туже и спрятал под опущенный капюшон. Несмотря на то что царило лето, близ кладбища было холодно. Всё из-за вездесущих призраков, пускавших мурашки по коже даже столь отпетого ублюдка, как Лашанс.       Помимо дохлого Северина внимания ничто не привлекало. Люсьен собрал в ладонь магическую белизну и осветил труп. Никаких интересных травм не разглядел. Огрели несчастного по голове, и дело с концом.       Кладбищенский домик за спиной оплетали виноградные лозы; Люсьен, не думая, сорвал несколько ягод и опустил на язык.       «Кислые».       Цепкий взгляд лениво скользнул по скромному огородику: судя по всему, Натиусу на уход за растениями было до лампочки. Может, его дочурка пыталась продлить бедняжкам жизнь, но не хватило упорства. Или умений.       Дочурка… Её Северину было наказано прикончить в случае, если попадётся под руку. Интересно, с этим-то он справился?       Смертью пахло не только снаружи. Из щели незапертой двери хижинки тянуло теплом и светом, а ещё кровавой резнёй. Тем самым морозным сквозняком, щекочущим щиколотки.       «Любопытно, кто из них троих ещё отправился к Отцу», — подумал Люсьен.       И бесшумно вошёл в дом. В замызганную свежей кровью прихожую. В комнатку с камином. Замер на пороге последней и едва себя сдержал. Не тошнота подкатила к горлу, а присвист к сухим губам.       Натиус лежал лицом в потухшем камине, нашпигованный шампурами: три протыкали живот, два гениталии, по одному — горло и задний проход. В пустых глазницах багровели ещё не до конца остывшие угли. Рваный рот улыбался от уха до уха.       Рядом остывали бордовые от крови камни, натасканные со двора. Ими явно щедро колошматили по паху: ничего живого там Люсьен не разглядел, да и не слишком-то пытался. Из раскуроченного живота вывалились кишки.       «Да над тобой измывался бешеный зверь».       А самые бешеные из зверей, знал Люсьен, носили человечьи имена.       Северин не был причастен к убийству. Он работал иначе, да и валялся на заднем дворе чистенький, ни капельки кровью не измазался.       Люсьен обошёл комнату по кругу, тщательно переступая осколки посуды и нечистоты кишечника. Натиус явно боролся за жизнь. Под ногами мешались поломанная мебель и всё, что легко сошло бы за импровизированное оружие.       Под подошвами хрустнуло стекло. Оно вспугнуло бы потенциального убийцу, прячься он рядом, но в ответ не раздалось ни шороха. Возможно, линчеватель давно скрылся.       «Жаль».       Люсьен страстно желал полюбоваться тем, кто растерзал Натиуса и потенциально прикончил Северина. Хотя первого выпотрошили как свинью, а второго почти пощадили. Не каждый ликвидатор был способен на обе эти крайности одновременно.       С надеждой ещё немного потешиться Люсьен шагнул в соседнюю комнатушку.       И всё-таки присвистнул.       На захламленной кровати, свернувшись эмбрионом, лежала редгардка. Отрывисто сопела, не обращая внимания ни на дрянные ароматы, ни на изуверски приконченного отца. У Люсьена не возникло и единого сомнения — перед ним столь невинной и беззащитной предстала Цинния Оресада собственной персоной. Единственная дочь Натиуса Оресады.       «Так нагло спать посреди всей этой мерзости? Такое может позволить себе лишь истинное дитя Ситиса».       Комнату заливал мрак, но взгляду Люсьена он давно был нипочём.       Цинния поджимала рукой окровавленный живот, перевязанный так плохо, что заскрипели зубы. Алая пропитала бинты и сочилась на покрывало. Цинния вздрагивала, стонала, а затем снова затихала. Не вмешайся никто, вскоре уснула бы насовсем.       Люсьен шагнул к постели и согнулся. В лунном свете ночи его высокая фигура укрыла Циннию тенью.       — Ты спишь слишком крепко для убийцы… Оресада.       От пронизывающей хрипотцы его голоса она тут же проснулась. Дёрнулась, выпучила медовые глаза, зрачки в которых были узкие, почти как у кошки. Вьющиеся пряди каштановых волос прилипли к мокрым и бордовым от лихорадки щекам. Цинния была смуглая, как и Натиус.       — Многие сударыни лишь мечтают о том, как бы прикончить ублюдка-отца… — Люсьен стоял недвижимо и напоминал зловещий манекен. — Пока они мечтают, ты делаешь. Похвально. Но спать на месте преступления — это что-то новое.       Цинния вся напряглась — будь кошкой, вздыбила бы шерсть, — нащупала в кровати нож.       «Ну как же хороша», — подумал Люсьен. Кровожадных женщин он любил куда больше кровожадных мужчин. Считал, в последних жестокость давно никого не удивляла. Но женщины? Женщины заслужили пролить кровь всего мира.       — Ты кто? — Цинния сморщилась от боли.       Багровая клякса продолжала расползаться по животу, лунный свет подсветил кровоподтёки и побои на её лице и теле. Очевидно, дочурку довели. Если, конечно, всё было именно так, как решил Люсьен. Слишком уж часто он видел, как главы семей колотили жён и дочерей ни за что.       Не получив ответа, Цинния ухмыльнулась.       — Ты похож на Смерть. Рановато явился. Я ещё… ещё даже крови во рту не чувствую.       Люсьен не сдержал смех — тихий, но злой. Он потешался всякий раз, когда видел, насколько отчаянно люди отрицали приближение гибели. О, они любили браво махать кулаками перед косой Старушки, но чего ради? Исход всегда был один.       Почти.       — Уже.       — Уже? — Цинния продолжала сжимать одной рукой нож, а второй рану.       — Уже крови не чувствуешь. Ты дохнешь, как собака.       Помогать Люсьен, конечно, не спешил. Он прислонился поясницей к заваленному пергаментом столу, скрестил на груди руки. Те, по-мраморному бледные, потерялись в широких рукавах чёрной робы. В доме, к сожалению, всё меньше пахло кровью и морозной ночью, всё больше — испражнениями Натиуса.       С интересом рассмотрев кудрявый шоколад слипшихся от крови волос Циннии и её сильное, но по-женски округлое тело, Люсьен дёрнул уголком губ. По его меркам, это порой считалось улыбкой.       Молодая, решил Люсьен. Даже очень.       Максимум двадцать лет.       «Слава Ситису, в отцы не гожусь. Отцы у неё долго не живут и дерьмово кончают».       А ему не хотелось ни первого, ни второго.       — Что теперь? — Люсьен склонил голову набок. Заметил, как Цинния попыталась найти ответ в его непроглядно чёрных глазах. — Труп папеньки как-нибудь прятать собираешься? Расчленишь и раскидаешь по лесу? Сожжёшь? Устроишь пир пираньям?       «Пир пираньям. Хорошо звучит».       Цинния молчала пару мгновений, но затем, расслабив пальцы на рукояти ножа, процедила:       — Превращу его в корм для кладбищенских собак. Буду скармливать понемногу каждый день, пока тех не спугнёт гниль. Сделаю пугало из остатков тела, повешу на дерево, подпишу его же дерьмом: самая грязная тварь в Тамриэле.       Тогда Люсьен по-настоящему улыбнулся. У Циннии была сладкая-сладкая кровь, она аппетитно пахла и её становилось больше.       — Люсьен Лашанс. Уведомитель Тёмного Братства. Это ты прикончила моего протеже?       Цинния хотела посмеяться, но поперхнулась и тяжело сглотнула.       — Хера ты вежливый для линчевателя.       — Мы, дети ночи, люди культурные. Когда расчленяем человека, локти на стол не ставим.       Люсьен глубоко вдохнул и шагнул к кровати. Присел перед Циннией, мягко, но цепко хватая её правую руку: сначала за запястье, затем за ладонь и пальцы. Отделил указательный и средний и просунул их ей в рот.       Улыбка стала шире и злее. Люсьен подождал пару секунд и рывком вытащил пальцы Циннии обратно. Кивнул на перепачканные кровью фаланги:       — Видишь? Смерть близко. Ответишь мне честно — подлатаю и сделаю щедрое предложение.       Циннию манипуляции слабо трогали. Если она и начала говорить, был убеждён Люсьен, то только потому, что и так бы рассказала. Или потому что очень, прямо очень хотела жить.       — Не знаю я ничего про твоего протеже, уже таким его нашла. Ты про того, с тесаком в голове? Тесак Натиуса, вот он и прикончил, наверное. И поделом…       — Поделом? — Люсьен заинтересованно приподнял бровь.       — Он сюда пришёл явно не чтобы винограду нажраться.       — А отец пил и распускал руки?       — Нажирался как свинья, да. И нет, это не единственная причина.       Защитником жертв семейного насилия Люсьен не являлся, но, как уже упоминалось, женщин страстно ценил. А ещё яро верил, что благодарность — величайшее и глубочайшее чувство, на котором строилась всякая собачья преданность. И вот преданность подчинённых лидерам Тёмного Братства требовалась как воздух. Исходя из этой логики, вербовать благодарных за спасение Люсьену нравилось больше, чем кого бы то ни было ещё.       И женщин в Чейдинхольском Убежище отчаянно не хватало. Но как же их в Братстве любили… Единственных назначали Матронами, берегли, принимали в Чёрную Руку. Матери Ночи убийцы Братства молились яростнее и чаще, чем Отцу Ужаса. Никто более в Тамриэле так не восхвалял и не уважал женщин, как отпетые убийцы Ситиса.       Нельзя было оставить Циннию на обочине. Она сработала грязно, но со страстью. А страсть многое обещала — например новую протеже. Люсьен предпочитал работать с новичками. В конце концов их можно было лепить, как глину, под свои нужды и под правую руку.       Не спрашивая разрешения, он приблизился и расслабил её бинты. Цинния дёрнулась от неожиданности, но дальше не сопротивлялась. Даже тогда, когда ледяные руки коснулись живота, освещая кожу багряно-красным всполохом. В рану впились десятки колдовских нитей, стягивая плоть изнутри, а глотку и грудь пробил жар, прогнав оттуда кровь.       Люсьен поднёс ко рту Циннии мутный бутылёк и предупредил:       — На вкус мерзко… Но сблюёшь — помрёшь, так что сама решай. И потом вот это в рот, будь добра.       Лашанс протянул рукоятью вперёд один из горячо любимых кинжалов. Не хотелось, чтобы она заорала и созвала к ним всю кладбищенскую нечисть. Кстати, повезло ещё, что они раньше не приползли.       Штопать раны Люсьен умел отлично, хотя старый друг и анатом Братства Эдгар не стеснялся всякий раз напомнить, что сам справлялся гораздо лучше. Люсьен не спорил: он предпочитал некромантию и холодное оружие, остальное шло приятным бонусом. Умение пытать так, чтобы у пленника глаза лопались… И, конечно, держать иглу и нить.       «Заранее мёртв тот убийца, который не способен залатать себя или товарища».       Цинния послушно, хоть и еле сдержав рвоту, опустошила пузырёк. Зажала зубами кожаную рукоять и почти сразу зарычала, прогибаясь в спине. Зашивал рану Люсьен быстро и методично, по-прежнему почти в кромешной темноте. Когда Цинния дёргалась, молча хватал её за плечо и держал на месте. Возможно, оставил ещё пару-тройку синяков, но ей не привыкать.       Закончил Люсьен коронным узелком, по которым узнавался в Братстве.       — Вот так.       Цинния, судорожно дыша, вытащила рукоять изо рта. Живот всё ещё наливался жаром, но холод чужих рук сделал легче. Люсьен провёл большим пальцем по другой ране, на боку: смертельной она не была, но краснела на смуглой коже ярким полумесяцем.       — С этой разберёшься сама, зашивать не нужно. В любом случае…       «Дальше — твои проблемы», — честно блеснуло в его взгляде.       Цинния кивнула, выудила из горы вещей мятую рубашку и начала надевать. Потная вся была, нервная, встрёпанная, как дикая рысь. Люсьен задержался взглядом, затем выпрямился и шагнул назад. Достал ещё один бутылёк, намочил руки. Запахло спиртом.       — Твой первый? — спросил вкрадчиво и поделился с Циннией.       — Нет, — она пролила немного на рану. Сцепила зубы, зажмурилась. — Сначала Натиус продал меня на корабль. Сбагрил капитану, а мне сказал, что работать отправляет. «Человек проверенный, ты же хотела зарабатывать», все дела. Я даже понадеялась. Дура.       Люсьен задумчиво прикусил губу и кивнул, немо ожидая продолжения.       — Матросы не пустили по кругу только потому, что Ронан меня себе хотел. Когда мы… — Цинния сжала потрескавшиеся губы. Вряд ли Люсьену хотелось слушать исповедь, он подобное наверняка не раз лично видел. Но, конечно, не дал знать. — Он долго меня обхаживал, хотел по-хорошему. Одной ночью сорвался-таки. Всё само собой получилось. Кинжал удобно висел на его бедре, а глотка — прямо надо мной. Дальше сам понимаешь.       Цинния почувствовала на себе его взгляд: внезапно длительный, вдумчивый… и уважительный? Редкость для мужских глаз.       — Я бежала вплавь. А потом вернулась сюда.       — Мстить, — закончил Люсьен.       — Да. И не могла остановиться.       Они помолчали. Во мраке Цинния почти растворялась, а Люсьен выделялся. Он по-прежнему казался ей Смертью, а она ему…       Пока было непонятно.       — А если я тебе скажу… — Люсьен опустился на корточки, чтобы их лица сравнялись, — что глубоко под Чейдинхолом, в уютном мраке крипт, тебя ждёт семья, которая поймёт? И в которой найдётся, пожалуй, для тебя свободное место?       Цинния глядела в ответ задумчиво и молчаливо. Протянула Люсьену по простыне его кинжал, но он накрыл тот ладонью и подтолкнул обратно.       — А ещё эта семья разделит твою страсть проливать кровь, обучит, как правильно… Накормит, вооружит, залатает раны. Но того же попросит и от тебя.       — В секту меня зовёшь, что ли? — прохрипела Цинния, и губы Люсьена растянулись в волчьей улыбке.       — Мы не продаём дешёвое утешение. Мы знаем истинное положение вещей и умеем его доказать.       — Так все говорят.       — Но все ли доказывают? Оставь попрошайкам их свечки, Цинния. Нам от тебя требуются не септимы, а таланты. К слову, Братство щедро платит за убийства и продвигает по ранговой лестнице.       — Кому же я должна буду служить? — она с вызовом вздёрнула подбородок, но тень надежды в медовом взгляде всё-таки мелькнула. Была ли то сухая жажда обрести кров или нечто куда глубже, Люсьен пока не знал.       — Себе, Цинния Оресада. И уж потом — начальству и, если захочешь, силам, о которых я расскажу. Но сначала…       Люсьен поднялся и как ни в чём не бывало прошагал обратно к двери. Он обернулся, в свете соседней комнаты обратившись в безликую тень.       — Веврина Завейн, данмерка. Травница. Отыщешь её на юго-востоке Скинграда в такой же деревне-малютке, как эта. Отличишь по ожогу на шее. Прикончи любым угодным тебе способом, и я посещу тебя вновь, чтобы рассказать больше. Если тебя устроят детали предложения, я засчитаю убийство Веврины за контракт, подписанный кровью.       Цинния встрепенулась. В её глазах читался невысказанный вопрос, и Люсьен был готов отдать руку на отсечение, что звучал бы он так: «Какого скампа я должна тебя слушаться? Что это было вообще?»       Жаркое упрямство на её щеках отозвалось и в его груди.       — Поспеши, Оресада, — шёпот Лашанса потеплел. — Успей уйти до того, как тебя обнаружат соседи или покусают призраки.

***

      Цинния задержалась лишь до рассвета: отмывалась от крови, собирала пожитки и примирялась с реальностью. Убийство Натиуса тронуло её куда меньше, чем появление глашатая Тёмного Братства. Всё это было легче списать на предсмертный бред, чем на правду.       И всё-таки кинжал Лашанса и зашитая рана говорили сами за себя.       О Тёмном Братстве не слышал лишь глухонемой. Загадочный культ наёмных убийц давно оброс легендами и слухами запуганных обывателей, словно скорлупой. «Говорят, если совершишь убийство и его заприметят тёмные силы, Братство придёт к тебе во сне с щедрым предложением». Цинния не знала многого, — никто не знал, — только лишь то, что они принимали заказы на убийства. И, несомненно, владели таким количеством власти и золота, что снискали послушание графов городов и, возможно, не только их.       Потому предложение Люсьена присоединиться казалось абсурдным. Цинния была никем. Взбесившейся истеричкой, превратившей собственного отца в шашлык, не более того. Она ничего не знала об анатомии, боевых искусствах или ядах. И верила — спонтанного убийства, даже самого кровавого, было недостаточно, чтобы восхитить Братство.       «Самозванец. Вот он кто…» — крутились мысли, пока Цинния собирала сумку. В любом случае она не собиралась оставаться в деревне. Ни за что. В Анвил, где удалось прирезать капитана, тоже путь был заказан.       Снаружи раскинулся мирный рассветный пейзаж. Труп из кустов калины пропал, первые солнечные зайчики резвились на покосившемся деревянном заборе. Роса блестела на дубовых кронах и высокой траве. Округа дышала свежестью, но предвещала зной.       Цинния закрыла дверь на все замки и в порыве остаточной злости пнула ногой. Колено хрустнуло, отзываясь колкой болью.       — Скамп.       Она зажмурилась, потёрла горячее место и с сожалением представила, сколько ещё таких ушибов найдёт. Ночью Натиус не церемонился — швырял дочурку и так и сяк.       Благо, они жили на окраине и соседствовали с призраками, а это значило, что никто не спешил сюда бежать и проверять, не почудились ли ночью вопли. Но ошалелый взгляд стоило припрятать. От боли и внезапно нахлынувшего одиночества глаза заслезились.       Цинния ненавидела жизнь здесь, но иной не знала.       Она привыкла карабкаться по красной черепице крыши и собирать яблоки, что повыше. Привыкла лежать между дубовых ветвей, грызть сладкие дольки и любоваться сиянием двух лун.       Особенно Циннию завораживали похороны. Они с отцом участвовали в них постоянно: копали могилы, выколачивали кресты, украшали сырые холмики веточками лаванды и свечами. И, конечно, бормотали молитвы Девятерым под вой родни умершего. Последнее Циннию по-настоящему завораживало. Она не считала себя моральной уродкой, не наслаждалась чужими страданиями или вроде того, нет. Но смерти повидать успела столько, что ничего естественнее её не знала. И ничего кошмарного, необратимого, ужасающего в том, как утекала жизнь, не находила. Но призраков боялась.       Потому-то и ждала рассвета — драться с дрянными сгустками эктоплазмы в её планы не входило.       Дикая собачонка сунула морду в калинник и, влажно фыркнув, побрела дальше. Цинния перекинула сумку с пожитками через левое плечо и, оглянувшись на мокрую зелень двора, приказала себе идти. Напоследок сорвала гроздь винограда.       «Ух ты. Сладкий».       Раздражало всё: мысли гудели, будто дрянные осы в улье, новая одежда быстро промокла и прилипла к измождённому телу, зудели кожа головы и ссадины. Тошнило.       А перед глазами по-прежнему стояли мерзкие воспоминания о ночи.       Цинния с грохотом врывается в дом и застаёт Натиуса пьяным в хлам. Он мерзко икает и переводит на неё липкий взгляд. Спустя секунду в Циннию летит стакан с пойлом и вдребезги разлетается у самых ног.       Она трясёт Натиуса за грудки и орёт, что он ублюдок, подложивший дочь под грязную морскую свинью. Удар в челюсть кулаком роняет Циннию на пол и отрезвляет, но лишь на пару секунд. Тронув разбитую губу большим пальцем, она делает глубокий вдох и хватается за деревянный табурет.       «Не буду я никого убивать ради этого садиста, — переступая рытвины, Цинния отчаянно прогоняла мысли о Братстве. — Я ещё забочусь о собственном благополучии. Пока что забочусь».       А какое благополучие её ждало теперь? Куда прибиться юной девчонке, чтобы не повторить комедию с капитаном? За парочку септимов в день таскать сено в хлеву? Или обивать пороги гильдии бойцов, чтобы сжалились и дали простую работёнку? Жалость в их понимании — отправить в айлейдские руины отмычкой, велеть за идею разорваться ради них на ловушках.       Гильдия магов тоже отпадала: Цинния ничегошеньки не смыслила в волшебстве.       По всему выходило, что, если Люсьен говорил правду и не являлся мерзопакостным работорговцем, ей перепало ценнейшее предложение. За убийства должны были платить большие деньги. И убийства не требовали спускаться в глубины невесть каких руин.       Цинния понимала, что играла с огнём и что всякий разумный человек обозвал бы её дурой. И мог быть прав. Только вот «разумные люди», склонные критиковать, редко сами оказывались в шкурах критикуемых. Кто знает, как быстро они переобулись бы, шкурку эту примерив.       Цинния чётко осознавала — пути назад не будет, но, чтобы ещё хоть раз встретиться с Люсьеном и выяснить о Братстве больше, ей требовалось убить.       Всего-то в третий раз.

***

      — Вот твои сапожки… — руки Рената подрагивали от старости. — Опять папенька побил?       Голос у него был жалостливый и добрый настолько, что становилось тошно.       Цинния уводила взгляд, но посиневшую скулу, разбитые губы и чёрный полумесяц под нижним веком спрятать не могла. Она часто приходила к Ренату за убежищем от отцовского гнева. Часто, ютясь в тесной комнатушке, грезила о побеге. Всегда заходила в тупики.       Одна попрёшься искать лучшей жизни — на первом же тракте разорвут бандиты или волки. В деревне не отец побьёт, так любой другой мужик, который возьмёт надрываться за гроши.       Цинния приходила к Ренату, помогала шить обувь и даже пыталась откладывать заработанное. Увы, такими темпами она и к старости не обрела бы ничего достойного.       Все блага собирались в больших городах. Увы, и там достойную работу предлагали лишь избранным: хорошо обученным бою и магии или хотя бы сильно смелым. Их вели по проторенной дорожке в славное будущее, а в случае нужды латали магией, а не дешёвыми настойками.       Цинния, как и многие мечтатели, могла рискнуть и попросту броситься геройствовать, продавать трофеи. Только вот каждый второй мечтатель подыхал от когтей гоблинов в пещерах, и перевирать для себя шансы она желанием не горела.       — Как всегда, — пробормотала Цинния. — Всё пройдёт, дедушка. Не переживай.       — Всё пройдёт… — закивал Ренат. — Ой, да зачем так много? Оставь себе…       — Забирай, — Цинния высыпала побольше монет, украденных у того, кому они больше не требовались. — Тебе пригодятся.       — Я ещё хлебушка положу. Тёплый, как ты любишь.       В глазах защипало. Цинния разомкнула губы, хотела окликнуть Рената, но так и осталась стоять. Нечего было говорить, незачем волновать старого сапожника. Она знала, что не вернётся, но слова прощания горчили и не давались ни в какую.       — Спасибо, дедушка.       Цинния шумно вдохнула и взяла себя в руки. Сапоги обула сразу, бережно обёрнутый тканевым лоскутком хлеб положила в сумку.       — Ты не серчай на батьку, ладно? — Ренат подслеповато сощурился. — Он по маменьке твоей тоскует, вот и буянит.       «И поделом. Маменька сама хороша — свалила и оставила дочь старому извращенцу».       — Он больше не будет буянить, — Цинния дрогнула губой. Попыталась улыбнуться так же добро, как Ренат, но вышло горько и зло. — Понял, что погорячился.       — Да? Это хорошо, Цинничка, это хорошо, если так…       Цинния замерла в дверях, неуверенно обернулась.       Ренат с такого расстояния её лица уже не видел, но ласково улыбнулся и помахал морщинистой рукой.       — Пока, Цинничка.       — Пока, дедуль.       Вряд ли стража всерьёз озаботится даже столь зверским убийством в никому не нужной деревне, но жителей это всколыхнёт. Рената тоже. Цинния не хотела этого видеть и надеялась, что её посчитают за бесследно пропавшую, не нарекут грязной убийцей. Нет, она запомнилась соседям слишком вежливой и нежной, чтобы подойти на такую роль.       Раз в день, ранним утром, в Скинград отходила повозка с товарами. Цинния вручила кучеру последние септимы и упросила взять с собой. Среди мешков с зёрнами, укрывшись их тенью от знойного солнца, она крепко заснула.

***

      Рану на животе жгло, но от лихорадочного сна Цинния не просыпалась.       — Ты на что рассчитывала, свинорылая шлюха? — Натиус орал во всё горло, колотя Циннию ногами. Она забилась под стол и закрывала лицо руками. — Что я холить и лелеять тебя буду? После того как Джозефина наставила мне рога и свалила? И тебя, черноротую тварь, оставила?       Натиуса часто заносило на тему Джозефины, но в такое бешенство он приходил крайне редко. Возможно, потому что ни разу прежде дочь не огревала его табуреткой.       — И поделом тебе, ублюдок! — сквозь слёзы стыда и ненависти кричала Цинния в ответ. — Что я-то тебе сделала, за что меня изводишь? Она нас обоих бросила!       — Ты не моя дочь. Джозефиновский подкидыш, поняла меня? — Натиус пнул ножку стола, и он, покосившись, повалился на Циннию. — Нечисть поганая. Бесовщина!       Цинния проскулила, поджала колени и нащупала влажной ладонью ласковый холод. Притянула к животу: он тут же залил и прогнал болезненный жар.       Никогда прежде ей не было так стыдно и ненавистно.       Она долго терпела издевательства, пинки и шлепки Натиуса, оправдывала его мерзкое поведение трудной жизнью и разбитым сердцем. Выполняла каждую прихоть, полностью взяв на себя заботу о доме. Обменивала куцый урожай на нужную в хозяйстве утварь. Но после того как Натиус за жалкие гроши сбагрил Циннию морякам, всё, что терпелось и прощалось, обернулось животной злостью.       — Жаль, что ты вернулась целая. Матросы хоть по кругу пустили, а?       — Ч-что? — холодные мурашки осыпали её обычно горячее тело.       Натиус склонился над ней, избитой и заплаканной, и пьяно посмотрел прямо в глаза. В тот миг Цинния поняла: истинное зло не носило чёрные капюшоны и не пряталось в переулках. Оно мешалось с дурманом и текло по венам таких, как Натиус.       — Я хотел, чтобы тебя выпотрошили рыбам на корм.       Сердце в груди резко сжалось, и на секунду Циннии показалось, что оно вот-вот лопнет. Но миг спустя по телу прокатилась морозная лёгкость. Словно кто-то необъятный и едва осязаемый сжал за плечи и исцелил всякую боль.       А потом шепнул: «Убей».       Натиус высморкался в руку и отвернулся. Дрожащая ладонь Циннии сама нащупала в стороне нож.       — Рыбам на корм? — она оказалась близко в считанные секунды.       От неожиданности Натиус шарахнулся назад, но Цинния схватила его за тощее плечо и потянула на себя. Нож вошёл в живот с чавканьем и легко вышел, а затем погрузился вновь.       — Сдохни, гнида.       Циннию разбудил подскок повозки. Казалось, она проспала вечность, но с неба по-прежнему палило горячее полуденное солнце.       Цинния прикрыла рот, сдерживая зевок, и глянула вниз: вторая ладонь всё это время прижимала к животу чужой кинжал. Только теперь его красота бросилась в глаза: рукоять покрывала чёрная кожа, украшенная цветочными узорами, изогнутое лезвие переливалось на свету ледяным серебром. Кинжал можно было продать, хорошо заработать и забыть о скверном предложении. Возможно, Люсьен Лашанс подразумевал и такую возможность.       Но преломлённый на лезвии свет завораживал и успокаивал не только рану на животе. Цинния всё глубже вдыхала и длиннее выдыхала, возвращая себе давно позабытое умиротворение.       Кинжал словно поощрял её интерес, и в животе отзывалось мурашками.       Соловей затянул длинную трель. Цинния очнулась и наконец заметила: повозка давно не двигалась, брошенная кучером посреди тракта. Вокруг не было ни души, лишь саранча трещала в высокой траве.       Пальцы намертво обвили рукоять кинжала: казалось, без него снова вернутся ломота, жар и отчаяние.       «Зачем ему вообще было делать такой дорогой подарок? Соблазнительный аванс?»       Цинния спрыгнула на землю, покачнулась на онемевших ногах и в деталях вспомнила лицо Люсьена. Он мало чем отличался от обычных имперских мужчин — черноволосых и светлолицых, — и всё же было в нём что-то не из мира живых. Возможно, глаза — мрачные настолько, что зрачок сливался с радужкой. Или бледность, свойственная тем, кто предпочитал крипты солнечной наружности. От лица Люсьена говорила сама Смерть, и, стоило о нём подумать, холод накатывал двойной силой.       Словно родниковая вода в разгар зноя.       Цинния рассеянно огляделась. Зелёные виноградники, облитые солнечным золотом холмы и мелькавшие за деревьями стены Скинграда дали понять — она почти добралась. Это значило, что будущую судьбу решать стоило без промедлений.

***

      Отыскать Веврину оказалось несложно. Как и бездумно следовать единственной мысли в воспалённом рассудке: «Всего лишь ещё одно убийство, Цинния, и ты больше узнаешь о Тёмном Братстве. Невелика цена».       Цинния понимала, что это её внутренний голос разошёлся, но он был слишком убедителен. За голосом стояла разъярённая маленькая девочка, когда-то брошенная матерью на кладбище с отцом-пьяницей. Девочка наконец-то попробовала месть на вкус, но не испытала удовлетворения.       Крови, залившей пол капитанской каюты, ей оказалось мало. И предсмертных визгов Натиуса — тоже.       Может, всё это время Цинния себе лгала? Просто придумывала причины даже не попытаться пойти праведной дорожкой. Или сбрендила уже в детстве, изо дня в день вынужденная смотреть в глаза мертвецам. А возможно, с ума её свела не близость покойников, а жестокость живых.       От жары воздух подрагивал. Лягушки у речушки лениво квакали; кузнечики неуёмно стрекотали. Цинния так и не поняла, куда подевался кучер, но повозка остановилась очень удобно: нужная деревня нашлась почти сразу.       «Прямо как волшебная карета в сказках».       Бродить в стороне и наблюдать за распаренными от жары незнакомцами даже убаюкивало. По маленьким дворикам носились курицы, в цветках лопуха жужжали толстобокие шмели. Старик у бочки с водой для полива точил нож, а старуха причитала что-то про руки-крюки. Дети как угорелые гоняли гусей, а матери бранились, но продолжали пропалывать грядки.       Цинния брела под блеклыми яблонями у воды, когда увидела её.       Юная данмерка дремала под липой в обнимку с корзиной, полной крапивы, полыни и лаванды. Пепельные локоны сливались с кожей и опадали на шею, не позволяя разглядеть наличие ожога. Цинния насторожилась.       Может, из-за изнурительной бессонницы она до сих пор не верила в происходящее до конца, иначе бы не следовала негласному приказу Лашанса и не готовилась на полном серьёзе убить ещё раз.       «Ха, я что, оправдываю грязные мысли сонливостью?»       Циннию действительно порой мотало между сном и явью. От матери ей досталось сильное и здоровое тело, которое редко цепляло болезни, но рассудок…       По ночам Цинния лунатила: бродила по округе, подвывала жуткие песни, будила отца и зловеще смеялась, когда он пугался. Натиус звал её бесовским подкидышем, мертворождённой сукой. Возможно, так ненавидел, потому что боялся. Цинния и впрямь тогда походила на восставшую из могилы тварь, пускай и не знала об этом.       Ни один призрак не трогал лунатичку, если посреди ночи она выбиралась в лес, ни один деревенский не учил её песням, которые позже звучали в сырой ночи.       Может, и теперь Циннию вело то же самое: внутренний бес или чёрная душа.       Она подкралась к Веврине, скрывшись от чужих глаз за кроной яблони. Лишь тогда угол обзора сменился, открыв картину целиком: под вторым эльфийским боком, свернувшись в комочек, мирно дремал юный мальчик. Воплощение невинности, совсем ребёнок.       К вискам прилил жар, а в горле пересохло. Наваждение и вера в единственно верный исход отхлынули так же быстро, как околдовали.       «Мне нужно… их убить?»       Кинжал прекратил холодить вспотевшую ладонь. В нос ударили сладость липы и пряность мха, от мальчика повеяло теплом молока и свежестью хлеба. Цинния даже моргать перестала. Мысли, которых прежде был рой, испарились одна за другой. И жужжание ос в кроне липы затихло.       «Дура. Скампова дура ты, как могло быть иначе?»       Братство не искало страстных мстительниц, умеющих убивать лишь насильников и пьянчуг. Цинния доказала Люсьену, что прикончила двух мразей, но хватило ли ему этого? Конечно, нет. Он желал увидеть, поднимет ли она руку на невинных.       «Невинную», — поправилась Цинния. Она не обязана была трогать ребёнка.       На секунду стало страшно. Страшнее, чем тогда, когда пропахший морской солью толстяк полез под юбку, и тогда, когда Натиус со всей дури пырнул Циннию ножом.       Веврина могла быть её мамой. Веврина могла быть ею.       Той ею, которая спаслась от Натиуса не ценой крови, а пошла в лес собирать травы. Цинния разбиралась в травах и хорошо знала всё, что росло в округе. Цинния знала много чего ещё, ведь так запойно читала книги.       Она могла сменить деревню, выходить в безопасное время, помогать людям. Всё было так удивительно просто — стоило лишь утопить кинжал в реке, отогнать образ мужчины в капюшоне и больше никогда не вспоминать цвет крови.       Никогда не вспоминать цвет крови.       Цинния сделала ещё шаг. Крадучись, даже не шелохнув воздух, лишь примяла хрупкие травинки новыми сапогами. Знал ли Ренат, бережно выводя каждый шов, где побывает его подарок?       Судорога сковала ведущую руку; Цинния сжала зубы и зажмурилась. Боль была невыносимой, но не дала отпустить кинжал. Пальцы вгрызлись в него, словно в единственное спасение.       Цинния перетерпела. С усилием выдохнула прогорклый воздух и потянулась свободной рукой к Веврине. Ласково заправила за её ухо прядь волос, обнажила ожог. Даже бугристая бордовая клякса не портила невинной эльфийской красоты. Мальчонка дрогнул и засопел в руках Веврины громче.       В животе заворочались клешни. Жар окончательно отступил.       «Что ж. К скампу…»       Цинния шумно вдохнула и вогнала кинжал Веврине в глотку. Лезвие вышло из хрупкой шеи, кровь хлынула на лицо мальчонки и забрызгала травы в корзине. Сладость липового мёда перебилась горечью ядовитых цветов.