Killing me softly

      Каждый из одинаково бесцветных дней перетекает каплей в нижнюю часть огромных песочных часов времени. Каждый день времени пожить так, как настаивают другие, как, в конце концов, хочется ему самому, остаётся все меньше и меньше. Иногда кажется, что если выставить вперёд руку, то оно вытечет сквозь пальцы, как песок, а сам он рассыпется в мелкую сероватую труху. Грей чувствует, как что-то медленно раздирает его изнутри. Делать вид, что этого не существует, равно как и пытаться с этим справиться, абсолютно бесполезно. Он уже пытался. Все равно слабость нарастает в мышцах и костях, а в груди царапаются день и ночь маленькие коготки. Обычно в таких случаях говорят, что на душе скребут кошки, только вот Грей знает, что ни черта это не они. Лисы. Лисы раздирают в клочья его сердце, разгрызая мягкую плоть и проглатывая алые остатки чувств. Лисы заметают свои следы так умело, что никогда и не подумаешь, что все дело в них. Лисы отравляют его, скребутся изнутри в ребра и прогрызают нутро промозглыми осенними ночами. Лисы, лисы. Точнее, всего одна лиса.       Лола.       Сколько раз она метала в него колкие слова, открещиваясь потом от любых своих действий? Сколько раз называла его ничтожеством, насмехалась над ним, уверяя, что у такой бездарности, как он, ничего не получится, а после целовала — нежно, едва уловимо, чтобы на следующее утро он не мог понять, сон это или действительность? Все это было похоже на один огромный, сюрреалистичный артхаус, где он не имел права сказать хоть слово. С самой первой их встречи Лола запретила ему что-либо произносить — якобы, чтобы вжиться в роль таинственного безмолвного мима. Но шли дни, месяцы, а съёмки и репетиции происходили все реже и реже, а железные тиски сжимались вокруг горла сильнее и сильнее. Порой казалось, что он не заслуживает всего этого — проживания в дорогих отелях Броливуда, дорогого вина и жизни настолько роскошной, что многие не могли и во снах о таком помыслить. Никогда Грей не смел забывать о том, кто ему все это дал. До встречи с Лолой приходилось подрабатывать на самых грязных должностях — уборщиком, продавцом, поваром в забегаловке с хотдогами, и он едва сводил концы с концами. Сейчас же у него было все, о чем душа пожелает, и даже больше. Так почему он не мог даже на секунду почувствовать себя живым?       Грей медленно умирает внутри — рассыпается на кусочки мозаики одинакового серого цвета, чувствуя, как жизнь вытекает из каждой клетки тела. Лола выпивает ее всю, до капли. Иногда ему нравится представлять, что последние остатки чего-то человеческого в нем красные, как кровь. Нравится представлять, как они стекают по ее подбородку алыми ручейками, красят губы ярче любой помады и проводят ломанные линии на шее. После того, как она в очередной раз вдавит его лицом в собственную ничтожность, ее глаза сверкают ярче любых бриллиантов, а в поступи появляется искра жизнерадостности. Грей ловит такие мгновения жадно, как страдающий от жажды выпивает последние капли воды из фляги. Хочется продолжать умирать, лишь бы видеть блеск в глазах. По ночам, обнимая минималистично-серую подушку и выглядывая в окно, Грей представляет о том, как все могло бы быть. О том, какой бы была жизнь, будь в Лоле немного больше человеческого. От этого не становится легче, нет, но засыпать становится легче.       Ведь по-настоящему близки они лишь в его снах.       Грей даже не задумывается о том, что мог бы умереть в один день — не просто так, от выстрела в голову или рака, а ради Лолы, с ее именем на устах. Хочется прошептать ей об этом хоть раз, не пытаться объяснить все блеском умоляющих глаз и заломанными руками. Нельзя. Она все равно никогда не увидит в нем ничего, кроме того, за счёт унижения кого можно вознестись в своих глазах. — Отстань уже, идиот. Ничего не можешь, только слоняешься по углам. Могла бы, пристрелила бы тебя, — снисходительно фыркает Лола, поправляя боа из мертвой лисицы. Они все мертвы в каком-то смысле. Грей изнутри. В Лоле мертвы все человеческие моральные принципы. В погоне за деньгами она была готова абсолютно на все. Что-то ему подсказывало, что она была бы не прочь убить кого-то. До боли в груди хочется сказать, что он тоже хотел бы, чтоб она его пристрелила. Грей просто отходит подальше, берет в руки кухонный нож, подходит к Лоле и, несмотря на испуганные глаза, вкладывает его ей в руки. — Ты совсем с ума сошел? — с отвращением визжит Лола, смотря на нож, как на объект из иного мира. Грей показывает на нож, проводит рукой по своему горлу, сжимает зубы и втягивает в себя воздух. — И что это должно значить? — удивлённо проговаривает она. — Как же ты мне надоел со своими выходками. Ну почему ты не можешь просто быть нормальным? «Потому что ты сама меня таким сделала» — хочет ответить Грей, но слова застревают в горле, как непрожеванный кусок пищи. Лоле так удобнее. Все вопросы риторические, все реплики произнесены в пустоту. И он никогда не сможет ничего сделать. Никогда. — Завтра съёмки, так что пошевеливайся, — доносится из другой комнаты ее голос, пока она открывает минибар. Грей просто проводит ножом по руке, не решаясь сделать что-то больше. Он не ошибался — его кровь действительно красная. Завтра съёмки. Ложная надежда. Все равно все останется так же, как и было. Даже после окончания фильма он уже не сможет сказать Лоле ни единого слова.       Ночью приходится зажимать рот подушкой, чтоб никому и никогда не было слышно, как он плачет. i heard that you're happy without me, and i hope it's true it kills me a little, that's ok, cause i'd die for you you know i'd still die for you