Когда идёт дождь

      Ризли устало потирает виски и тушит настольную лампу. Сегодня особенно тяжело сидеть на одном месте, поэтому герцог то и дело подрывается на ноги и обходит свой кабинет по кругу.       Стопка документов на столе не становится меньше, пока он рассматривает полки с уже давно заученным наизусть содержимым. Ведёт пальцами по корешкам книг, берёт в руки небольшой макет корабля, собранный из шестерёнок, окидывает взглядом лазурную жемчужину, лежащую под стеклом.       «Управляющему крепости Меропид от Верховного судьи Фонтейна» гласит табличка рядом. Уголки губ приподнимаются в усталой улыбке.       Массивная дверь закрывается за Ризли с глухим ударом. В тюрьме не может быть иначе — грубая облицовка, внушающая страх, и безжизненная серость. Кабинет герцога тоже выполнен в исключительно строгом стиле, поэтому от чувства всепоглощающей пустоты не удаётся спрятаться даже там.       Из общей картины выбиваются только медные трубы, блестящие под потолком коридоров в тусклом свете настенных ламп. Ризли смотрит наверх, пока идёт в нужном направлении, считая стыки деталей.       Крепость Меропид расположена не просто под землёй. Бетонные стены омываются водами Фонтейна практически со всех сторон, поэтому достаточно прислушаться и плеск подводного течения зашепчет отскакивающим от металла эхом.       Сегодня море волнуется и Ризли вместе с ним. Заходит в полупустое огромное пространство, служащее точкой соединения всех труб и подставляет ухо к вентиляционной.       За толщей волн слышится шум дождя.       Чаще всего погода встречает безжалостным ливнем, когда герцог поднимается на поверхность. Мех на воротнике становится тяжёлым и спутанным, а волосы неприятно липнут ко лбу.       Ризли идёт по опустевшим улицам, погружаясь в свои мысли. Разум окутывает холодная дымка тоски. В дождь чувство одиночества всегда обостряется до невероятной степени и с каждой каплей разъедает изнутри всё сильнее.       Двери оперного театра совсем не похожи на вход в крепость. Они красиво украшены витражами и золотыми вставками по всей площади. Несмотря на молчаливые кивки жандармов в качестве приветствия герцог всегда чувствовал себя здесь чужим.       Кабинет Нёвиллета сильно отличается от того, что остался в стенах тюрьмы. Здесь намного просторнее и светлее, больше резной мебели и блестящей позолоты. Оно и правильно, — это Ризли нечасто принимает кого-то у себя.       Лампы на стенах не зажжены, а тучи продолжают сгущаться, погружая помещение в полумрак. Нёвиллет сидит за столом, подпирая голову руками, пальцами зарываясь в собственные волосы. Герцог знает, что тому не обязательно поднимать голову, чтобы знать, кто пришёл. Никто кроме него не посмеет потревожить судью в такое время.       — Дождь идёт.       Нёвиллет не отвечает, позволяя тишине и дальше заполнять всё свободное пространство в кабинете. Ризли его не торопит, даёт возможность найти нужные слова, разобраться в эмоциях.       Именно из-за этого судья и кажется ему настолько притягательным. Постоянные порывы понять чужие чувства, пропустить их через себя и осознать, зажить также, — всё это требует огромного упорства.       Нёвиллет практически каждый день прикладывает все усилия. Это помогает ему и губит одновременно, не позволяя пустить ситуацию на самотёк. Расслабиться хотя бы на пару минут.       — Я думаю.       Судья поднимает голову, а в глазах ни намёка на слёзы. Ризли всё равно знает, что у того в голове буря, точно такая же, как и за окном.       — Ты весь вымок.       — Ты слишком много думаешь, — Ризли игнорирует последнюю фразу, скидывая на перила тяжёлое от влаги пальто. Подходит к столу практически вплотную и замирает, стараясь уловить эмоции на чужом лице.       У Нёвиллета на щеке виднеется тонкий порез и герцог изумляется. Когда успел, если постоянно весь в работе?       — Почему люди могут поставить что-то выше собственной жизни? Разве это не первобытный инстинкт — сохранить собственное существование любой ценой?       Есть что-то абсолютно чистое и невинное в моменты, когда Ризли слышит от судьи вопросы подобного рода. Тот, кто безошибочно выносит вердикты, вершит чужие судьбы, советуется с ним, чтобы взглянуть на обвиняемых совершенно с другой стороны.       Этим мыслям никогда не будет место в зале суда, закон должен стоять выше эмоций, но сейчас Нёвиллет открывается совсем с другой стороны.       — Люди могут существовать не только физически, — Ризли слабо улыбается, ловя на себе вопрошающий взгляд, — У каждого живого существа есть желания и чувства. Разве, если мы их не видим, они не существуют?       Герцог огибает стол, оказываясь рядом с Нёвиллетом. Ловит чужую ладонь в свою, стягивает с неё перчатку и поглаживает костяшки. Ощущает, как расслабляется судья и мягко тянет его на себя, заставляя подняться.       — Все переживания имеют куда большую силу, чем кажется. — Нёвиллет следует за Ризли к окну, сильнее переплетая пальцы. — Что означает этот дождь?       Кабинет погружается в тишину. Судья смотрит, как по стеклу беспорядочно стекают капли, вслушивается в их размеренный стук. Герцог не может оторвать глаз от Нёвиллета.       — Не думай. Ты должен почувствовать.       Белые волосы разлетаются от резкого поворота головы. Перед лицом Ризли оказывается два аметистовых глаза, выражающих намного больше решительности и волнения, чем обычно.       — Чувствую, что рядом с тобой тепло. Теплее, даже если бы там светило солнце.       Дыхание перехватывает у обоих. От осознания, что это было произнесено вслух. Нёвиллет медлит пару секунд, будто решается на что-то, а после осторожно наклоняется к Ризли, опаляя губы дыханием.       — Можно я попробую? — Каждое слово отдаётся еле ощутимым соприкосновением, но герцога прошибает током от них всех. Он едва заметно кивает, закрывая глаза от чужого присутствия так близко.       Нёвиллет накрывает губы Ризли легко, почти фантомным касанием, замирая так на пару мгновений и сразу отстраняясь. По грудной клетке расползается пульсирующее тепло, а пальцы герцога сжимаются в ещё более крепкой хватке на ладони судьи.       — Этот дождь означает то, что я не могу выразить словами.       И Ризли расплывается в глупой улыбке, видя своё отражение на дне светящихся любовью зрачков. От осознания, что Нёвиллет всё понял.