What Lingers in the Darkest Spring

Персефона была гордой женщиной, созвездием и богом. Она была королевой темнейшей весны, но кто так же хорошо знал, что таиться в её водах? Кто кроме неё знал, что можно найти под поверхностью, плавающее, словно мораль какой-нибудь истории? Кто кроме неё знал, каково идти в тенях с королём, скрывающимся в её следах, мрачных и прекрасных, как души, кружащиеся вокруг них? Кто знал смерть, кроме жизни рядом с ней? Персефона была гордой королевой, но она знала ярость отчаяния. Она наблюдала, как другие созвездия становились родителями, и наблюдала, как их дети страдали от веса погибающих историй. Она наблюдала и ждала, и мечтала, и смотрела в воды темнейшей во вселенной весны. Она не могла родить ребёнка. Это было фактом. Её истории не позволяли, и тело не могло вынести этого. История не поменяется, только потому, что она прожгла миллионы дыр в звёздах вокруг. Но она всё ещё могла иметь сына. В первый раз, когда Ким Докча назвал её Мамой, руки Персефоны дрожали. Во второй раз, они были неподвижны, но её сердце билось в два раза быстрее положенного. Она думала, что её улыбка слишком широкая, но, не задумываясь, позволила ей стать лукавой и любящей. Она никогда не думала, что у неё будет он. Она никогда не думала, что кто-то впишется в их историю так же, как Ким Докча вписался в их семью. Персефона была гордой королевой, поэтому она не избегала своего сына. Тьма её теней застыла, когда она дрожала, затихла и исчезла, когда она научилась дразниться и смеяться. Её мужа тоже никогда раньше не называли Папой. Это сломало их обоих по-разному, но было дороже любого знания. Она думала, что, возможно, Ким Докчу не называли сыном уже очень давно. В те дни, когда экран следовал за ней из комнаты в комнату, а Ким Докча совершал невозможное за невозможным, она думала, о том, что ей стоит чаще называть его сыном. Она хотела, чтобы у неё было время для того, чтобы называть его сыном. Позади неё было движение, тёмное и бурлящее. Это был тихий выход для тихого мужчины, который был застенчив со всем миром, кроме неё. Она не обернулась, пока не заговорила, и воды шептали вокруг её пальцев и собирались у её ног. Кто знал, что таится в темнейших уголках человеческого сознания, кроме неё? - Я думаю, его не нужно контролировать, как других наследников. Он на голову выше их. То, что ему нужно, - это свобода, чтобы изменить мир. - Он её получит, - ответил Аид, и его рука вынырнула из тени, чтобы провести по её щеке. Рука замерла на мгновение, словно размотавшаяся между ними нить судьбы. Между ними было столько судьбы и столько счастья. Жизни, танцующие между ними. Персефона была гордой королевой, и она гордилась своим мужем. На один короткий миг история полная любви пролилась на свободу. История, рассказывающая о еде на двоих, о прогулках с ним в её тени, и знании, что он всегда за её спиной, о том, как их взгляды упали на маленькое воплощение на забытой планете, о том, как они наблюдали за его ростом. Их истории сплелись так плотно, что он не могла сказать, где начинаются его воспоминания, а где заканчиваются её. И она не хотела этого. В конце концов, что такое весна жизни без осени смерти? Они были компаньонами в жизни и смерти, и его тьма всегда будет стоять рядом с её месяцами жизни. Глупо думать, что её сын будет другим. - Это то, что у него будет, мой муж. И даже больше. Нашему наследнику не подобает иметь что-то меньшее, чем самое лучшее, - сказала она и пальцем поймала край его истории. Он завихрился вокруг её ногтя, хрупкий, гибкий и более могущественный, чем что-либо известное богам Олимпа. Они никогда не поймут <Загробный мир>. «Они никогда не поймут», - думала она с тем же презрением, с которым относилась к безвкусной пище и плохому вину. Прекраснейшие вещи в мире были трудны для понимания плебеев, но она не могла списывать их со счетов. Они тоже были опасны, даже если были дураками. Это не имело значения, когда камни крошились под ногами умирающих созвездий. Это не имело значения, когда Ким Докча совершал невозможное с каждым своим вздохом. Аид только промычал в ответ, задержав взгляд на её лице. Он не выглядел напуганным, потому что редко выглядел таким, но он не выглядел уверенным. Она лукаво улыбнулась в ответ. - О, не волнуйся, мой король. Это не будет чем-то ужасным. Возможно, несколько удачно расположенных ремней с креплениями и ещё немного слов для человека, которого, казалось, так сильно ценил её сын. Они могли бы разделить такую же историю, как она и её муж, но Персефона всё ещё не была удовлетворена им. Ещё многое предстояло сделать воплощению, чтобы доказать свою ценность. И ему будет лучше, если он захочет, чтобы Персефона рассказала ему о… предпочтениях собственного сына. Всё-таки мать знает лучше, и она думала, что была матерью достаточно долго, чтобы справедливо исполнить эту роль. Персефона была гордой королевой, и ничего не делала наполовину. Аид подошёл ближе, пальцы сжали её руку, пока она не нырнула в поток теней вокруг него. Это было тихое место, и она никогда не была против тишины. Но она так же хотела увидеть жизнь и смех её сына. Она хотела увидеть его, улыбающегося в окружении семьи, которая заботилась бы о нём, так же как они. Персефона удостовериться, что это произойдёт. Она сделает всё для звезды, которая так нежно затронула истории в их сердцах. Она не боялась смерти, потому что она одна знала, что таиться в темнейшей весне. Такова была судьба умирающих - наблюдать, как истории исчезают и растворяются в небытии. Такова была судьба проклятых - пытаться дотянуться до звёзд, наскрести подобие значимости, словно собаки, дерущиеся за кость. Такова была судьба родителей – гордиться, когда истории их детей сияли ярче, чем их собственные. Персефона смотрела на Ким Докчу и думала, что она может быть самой гордой матерью из всех.