Эта верёвка была обязана стелиться лишь на моей шее

«...Я могу купить любую женщину задешево. А вот вашей душой и вашим сердцем я хочу владеть, но они никогда не будут моими...»

Маргарет Митчелл, «Унесённые ветром».

***

Медленная ходьба длинных мужских ног резала терпкие предзакатные туманы, соблазняющие неторопливые людские тела угрязнуть в их прохладном нутре, что узниками стелились к самому асфальту.. Весна завсегдатаем освещала обезжизненные сердца простолюдинам, вздохами тех внося между их рёбер первое слащавое тепло и на постоянстве радуя их глаз чудесным розовым цветением, заполонившим каждую из ветвей тонких японских деревьев.. И ведь сейчас мне так посчастливилось встретить одну из сакур в самом её расцвете. В меру своей скорости я, бесспешно, позволительно бесцельно, круг за кругом обходил это нежное природное творение, приправляющее тусклые земли броскими на цвет лепестками, пока за моим плечом распускался новорожденный рассвет, уже и не грёзивший о том, чтобы я придал ему хоть малейшее значение.. но скажи же мне, дорогуша, как же не вдуплять в него свой взгляд, когда молодое, веснушчатое Солнце поднималось прямо за ней, повешенной в петле на этой ветке? И я битый, несчитанный час окружал её бездыханный труп, проходя вокруг и вновь смотря в каждый её сантиметр, каждую бледную веснушку, каждый шрам по голой ручке и малу. родинкой по щеке, пока коллега ещё была представлена мне такой, в привычной той одёжке, до процессии похорон.       Дама моей души покончила с собой в эту ночь. Эта девочка, до смерти хрупкая, точно многолетний семейный хрусталь, несущийся на плечах семьянинов, убила себя этим поздним вечером с датой на третье апреля, предполагаемо мною, три часа и тридцать минут тому назад на этом самом изогнутом из веса человеческого тела деревце, доселе обсыпающим её вскоре охолодевшее тело розовыми и забледневшими, неживыми лепесточками, отдавшими немыслимую красоту своему стволу исключительно в эти числа года и, точно так же, как и эта девушка, павшими замертво, вот только-только поведая всю прелесть и доброту этому пропахшему вином и мокрыми сигаретами захолустному миру. Смерть её наступила от удушья крепко, с умением сцепленной петли, которую, вроде, я встречал в её доме ещё обыкновенной верёвкою, в редкий день заходя к своей любимой, пока та ещё служила ей лишь украшением над окнами, оси которого с эстетическим удовольствием были обмотаны многоцветной гирляндой. Помню, как она нередко вспоминала и приписывала мне выдуманный ею Йокогамский синдром, заключающийся в полном безразличии и человеческой бессердечности.. А я звал её моей непереносимо привлекательной красной циннией, деликатно расцветающей в моём присутствии, что, в ошмётках ночи, так же решительно отцвела, без измены, в моё имя, неизменно, в мою честь..       Похоже, моя куколка устала от меня. Я не осуществил перемен, пытая на вкус новые, изощрённые методы покончить с собой и своей судьбой, играя этим над Смертью, да без изменения подкрадывался к инфантильным дамам, сыпя в их сердца сладкими словечками и расцеловывая чужие руки теми же губами, коими пятнадцатью минутами назад смыкался с её губами.. Она могла бросить меня, покинуть и съехать, возвратиться к дальней родне, обнимая подросшего брата, в чём была её чёртова проблема? Иль же моя милая побоялась моей лишней настойчивости, высыпанной в манипуляцию ею с шантажом о самоубийстве? Боялась, что отказав мне, я покину этот мир по её безотказной инициативе и вине, обременяя её тяжестью на весь остаток её жизни, порванной и сожжённой грубым сексом в постели очередного отеля? Моя девчонка была лишена глупости, это наверняка, но вот только осознание того, что я в любой удобный себе момент способен безразлично и мазохистски унести себя в каменную могилу, отнимало её свет в ранее романтичных глазах всё безысходнее с последующими неделями и месяцами. С каждой, каждой следующей ночью, в холоде которых я трахал её на стягивающей желание простыне в котором по счёту съёмном номере, в ней переставал оставаться смысл. Он тёк от неё в канализацию, пока та искрилась истерикой, наклоняясь над унитазом в кривом страдании, вместе с сильной тошнотою от новых и новых грязных и упитанных грехами ночей, смывая в тот и остаток жизни в себе.       Она ненавидела и любила. Не выносила, но жалела. Желала мне смерти и жаждала спасти, когда я пребывал на её пороге. Не правда ли, что так жить было мучительно? Каре-рубиновые глаза мои снова сбегают, проходясь по её повиснувшему в жизненных сакурных цветах тельцу: теперь, как бы ни была тому высокая цена, я наконец ощутил в себе прихоть рассмотреть всякий её изгиб, всякую ямочку, вырисованную в побледневшем от удушения лице, чего я не делал при её короткой жизни, стремясь одно – иметь её, попутно тому без единого шанса становя рабыню Бога своей собственностью. Моя ревность была столь же удушлива, как и материал, стягивающий её юное горло, а непостоянство и качели эмоций в отношениях – так же отталкивающи, как и её отсутствие пульса с новым восходом, как и её слезинка, след которой почти ссох от слабых восточных ветров. Как бы ни было рисково давать себе громких обещаний, я готов до гроба клятвенно молиться о словах, что из всех встречаемых мною веснушек лишь её были выделяющимися, не от этих земель прекрасными и тмили всех ей похожих. Вот только жаль, что опоздания со словами или действиями для человека, бывает, стоят нам его судьбы и имевшего до этого мерзлый шанс на существование счастья. Мой шаг в необъяснимом порыве двинул меня к ней, умершей вдали от чужого глаза: волосы её были запряжены в слабый хвост, что, в котором часу, с трудностью удерживал её густые пряди, никак не позволяя тем опасть на личико моей циннии, точно так, как спадает в посторонние ноги гниющая осенняя листва, а губы её отблёскивали морозным синим, напоминая мне тем промелькнувший в мысли образ величественной Снежной Королевы. Я поднял очи на яркое, восходящее из-под полотна горизонта светило, что делало её холодные очертания более и более явными.. Ох, я до самой реанимации любил этот непростительный ужас смерти..- И потому в сие же секунды обхватил свисающую с ветви женскую талию, влеча мёртвую возлюбленную в посмертное ей объятие. Музыкальной длины пальцы проскользили по растянутому вертикалью позвоночнику, нетипично ласково ощупывая каждый его миллиметр и каждую часть. Растрепанная ветром головушка припала к её давно не вдыхавшей груди, когда я прижимался к ней, словно напуганный устрашающими монстрами ребёнок, обнявший мать, в чьих руках чуялся лишь нескончаемый покой и несгибаемая защищённость. – Пожалуйста, скажи мне, что за это время ты полюбила меня больше, чем возненавидела, – мускулы лица моего выражали только достойное не согнутое спокойствие, светлые губы же, еле смыкающиеся в словах, были так нежны, что, кажется, в разговоре напоминали звучные мелодии свирели, – Скажи, что ты по-прежнему моя, – душевное объятие казалось рваным и комканным, но даже тому его дама была б сумасшедше рада, ежели смогла бы снова ощущать. Но миг его ни капли не значащей любви оборвался хрипом в мужском горле, по нарастанию с каждым мгновением вынуждающим Осаму искривиться в непрекратимом кашле, что драл глотку не менее, чем когтями злостная, сварливая кошка. – Кхх.., – чувствуя, точно тот задыхается, Дазай бессомненно оборвал их последние объятия, а после недопонимающе схватился за круг своей шеи, докасаясь мягкими бинтами чёрствой кожи. Непочтительно внезапно тот упал на колени перед мертвой нею, разрезаясь в одно время горьким, нервным, надорванным смешком, пока чашечки его ног взвыли болью от резкого становления на твердый подножный асфальт. Асфальт, что в эти же секунды принял на себя кровавые пятна, в которые вовсе ненароком были вмешаны изящные цветочные лепестки, выплюнутые изо рта теперь ещё одного пострадавшего в жаркой любви, не имеющей ответа. Узость его зрачка упала на вытолкнутую из горла красную жидкость, на окропленные любимой ему винной, наружной кровью бинты.. и лишь тогда он, дико, ритмично возросшему стуку чёрного сердца, ужаснулся, узнавая в цветениях, распущенных в его влюбленных лёгких.. – Ханахаки, – подавленно, неверя выдал из себя брошенный Небом любовник, когда грудь того, в защитную реакцию, запылала страшным, нервничающим смехом. Это было безумием, – И как же много мне понадобилось для пробуждения своих чувств к кому-то..-, – радужки его заискрили неверием в неизбежное, – ..понадобилось самое ценное – чья-то, чужая жизнь. Растерянный в его несущихся думах взгляд в незасчитанные моменты бросился на неживую девушку, перед которой нескромно преклонились его колени. Всё верно, ведь она позволила ему осознать чуждую любовь, безвозвратно умерев, жёстко приковала к его вниманию всю свою минувшую красоту, будя в том, наконец, понимание влюблённости и, во мщение, сдала ему наказание в виде диагноза, выводя несчастно возлюбленного ею на тропу судьбы, где тому было суждено уйти следом за ней. И жизнь его, в конечном итоге, судьбоносным бумерангом была так же удушливо отравлена, как и её и стала непредотвратимо обречена, в точности, как и у неё.. Осаму Дазаю остались месяцы жизни, и его обратный отсчёт уже пошёл, укрытый пастельного цвета буйством цветков японского дерева, что теперь принесло грядущую смерть и ему.

***

..И ведь все мы находимся на краю, неважно – в любви то или в ненависти; эти два чувства похожи лишь в одном – и очень полюбив, и очень возненавидев кого-то, ты начнёшь травить его жизнь.