Чойси

      Чойси вытащил на улицу низкий деревянный столик. Затем приволок любимое и единственное кресло Эрры, а для себя взял хлипкий стул, стоявший на трёх ножках исключительно за счёт собственного упорства.       Закончив с приготовлениями, Дотт разлил воздух по чашками со сколотыми краями и, изящно оттопырив мизинец, пригубил невидимый напиток. В детстве он много раз играл в эту игру: ел и пил несуществующие продукты, расплачивался ненастоящими деньгами и оставлял чаевые иллюзорным официантам. Прежде это казалось забавным. Сейчас ничего забавного в этом не было.       — Ну и жара, — Чойси помахал ладонью возле лица. Никакого колебания воздуха не возникло, как не было и никакой жары, однако он сделал вид, будто действительно стало лучше. — Мы должны установить кондиционер.       Эрра кивал и на всякий случай тоже несколько раз махнул руками, однако получилось больше похоже на то, словно он пытается взлететь, а не создать вокруг себя немного прохлады.       — Не стану спрашивать, всё ли в порядке, — выдержав паузу, произнёс Хаос.       — А зря, — с набитым ртом проговорил Дотт. Рот был набит исключительно при помощи надувания щёк. — Вот спроси, и увидишь, что случится.       — Ты в порядке?       — Катись к чёрту. Пускай все в этом мире возьмутся за руки и покатятся к чертям.       — Тут никого больше нет. Но если хочешь, — Эрра покорно протянул ему руку через стол, — давай покатимся, куда ты там собирался.       Чойси скользнул взглядом по тонкому запястью, отметил, что на ладони отсутствуют линии жизни, и завис, рассматривая длинные пальцы.       — Почему тут никого нет? — севшим голосом выговорил Дотт, так и не подав руки в ответ.       — Потому что любая жизнь, которая, в теории, могла тут зародиться, родилась в твоём мире.       — Как же я мог забыть?.. Ты уберёшь руку со стола или нет?       Эрра выполнил просьбу и сел прямо.       Дотт зачем-то также выпрямил спину.       — Заткнись! — рявкнул Чойси, заметив заигравшую на губах собеседника улыбку.       — Я ничего не говорил.       — Ты думал.       — И о чём же я думал?       — О том, что мне надо вернуться в мой мир.       — Разве я могу знать о том, что нужно тебе?       — Ты точно не человек? — зло сощурился Дотт.       — Ты же ненавидишь людей, — апатично пожал плечами Эрра. — Как и богов, всадников и тех, кто призывает к конечностям энергию высших измерений.       — Может, я и тебя хочу ненавидеть. Ты мог бы возненавидеть меня в ответ, и ближайшие несколько сотен лет мы проведём в войне друг с другом. Будет весело.       — Что ж, давай попробуем ненавидеть.       Они выдержали паузу, столкнувшись взглядами. Сражение действительно показалось Чойси вечным. Его затягивало в водоворот бездонных серых глаз. Он захлёбывался в их непроглядной пустоте, но внезапно понял, что даже не пытается выбраться на поверхность. Наоборот, ему нестерпимо хотелось утонуть.       Игра в гляделки закончилась синхронным взрывом хохота.       — Над ненавистью надо ещё поработать, — смахивая проступившие слёзы, пробормотал Дотт.       — Раз надо, значит, поработаем, — сквозь смех отозвался Эрра.       Хохот стал громче прежнего.       — За домом же постамент, да? — внезапно спросил Чойси. — Перед тем, как всё закончилось, дети Арденграуса искали какую-то статую. Паул опустил меня в центре площади, после чего началась битва. Это то же самое место?       Внезапно скорее для самого себя. Собеседник, судя по всему, к вопросу был давно готов.       — Конечно. Все заканчивается в начале и начинается в конце.       — Но где тогда статуя? — Дотт задумался. — Свет прибыл в Бриктинвельд. Спустя столько времени, он сумел-таки отыскать столицу народа Тьмы, но нашёл там только смерть.       — И тебя, — заметил Эрра.       — И меня, — понуро отозвался Чойси. — Но это не сработало. Почему нет? Они же встретились. Там не должно было небо разверзнуться ливнем из ангелов, а солнце запеть голосами предков о том, что любовь в очередной раз спасла мир?       — А какой из миров спасла любовь?       — Ну ты и зануда. Не просто так к тебе никто не приходит.       — Ты же пришёл.       — Я хотел домой. Надо было быть точнее с формулировками.       — А сейчас ты домой не хочешь?       Чойси вздрогнул, скользнув по собеседнику изучающим взглядом. Порой у него не получалось уловить момент, когда шутки заканчивались и беседа ступала на тропу абсолютной серьёзности, однако сейчас сомнений не было: Эрра спрашивает, потому что хочет услышать честный ответ. Дотт мысленно прокрутил в голове события, произошедшие с ним до попадания в погибшее измерение, окунулся ещё дальше, когда жил с родителями и братом, и даже заставил себя вообразить гипотетическое будущее, где он успевает вырасти и построить свой дом, но всё это теперь казалось чужим, холодным и неправильным.        Перед ним сидел Хаос с пустой чашкой несуществующего чая в руках.       — Я дома, — хрипло проговорил Чойси.       — Нельзя объявлять домом место, которого нет.       — Это на ноль делить нельзя. Всё остальное — можно.       — Почему?       — Что почему?       — Почему нельзя делить на ноль?       — Не знаю, — Дотт растерялся. Он помнил само правило, но никак не объяснение. — Умрёшь, наверное.       — Нелепость какая.       — Вот именно.       Чойси взял заварочный чайник и налил себе ещё не-чая, после чего с серьёзным видом помешал его ложкой. Зачем? Даже когда он пил настоящий чай, никогда не добавлял туда сахар.       В чай, которого нет, не было нужды добавлять сахар, которого нет, а он всё равно добавил. И зачем-то задумался об этом на бесконечное количество минут, которых, в общем-то, тоже нет.       Чая нет. Сахара нет. Времени нет.       — А ты существуешь? — Дотт выдавил вопрос, волнующий его больше всего на свете, ответа на который он не хотел услышать.       Эрра поднялся, обогнул стол и навис над ним, после чего мягко коснулся его щеки.       Чойси резко оттолкнул его руку.       — Это того стоило, — улыбнулся Эрра.       — Чего стоило?       — Ты меня коснулся.       — Тронь ещё разок — и я коснусь тебя ногой в живот.       Не расслышав в последней фразе серьёзной угрозы, Эрра снова поднял руку. Ребро ладони скользнуло по виску, очертило скулу и замерло на подбородке.       Чойси наивно полагал, что не может чувствовать тепло, равно как и холод, но места, в которых его касался Эрра, загорелись.       Не сказав ни слова, Дотт вскочил, отбросив неустойчивый стул, и помчался прочь.       Знакомая до зубного скрежета пустая дорога приветливо распахнула свои хладнокровные объятия.              — Да что с ним не так? — спрашивал Чойси, представляя невозмутимое лицо Эрры. — Ведёт себя, как придурок.       Он надеялся, что небо внезапно станет разумным и ответит на все вопросы, однако небеса оставались немыми. Только тихий противный голос внутри головы настаивал на том, что с Эррой всё в полном порядке, а как придурок ведёт себя лишь он один.       Голос был похож на его собственный. Чойси бежал к ускользающей линии горизонта и ругался с самим собой.

***

      — Триста сорок четыре, триста сорок пять, триста сорок шесть…       Чойси был уверен, что Эрра успел несколько раз сбиться со счёта и начать сначала, потому что он точно отжался уже не меньше тысячи раз. В его прежней жизни любое двузначное количество отжиманий неизменно привело бы к боли в мышцах и желанию упасть на живот, не вставая как минимум сутки. В этой жизни силы не заканчивались, чего нельзя было сказать о терпении.              — Почему я всё ещё такой мелкий? — с досадой выпалил Дотт, усевшись на пол и придирчиво рассматривая не изменившиеся бицепсы. — Я же могу не быть дрыщом. Я же видел Натаниеля — он как будто в детстве упал в бочку с анаболиками и с тех пор всё время набирал массу. А меня несколько раз с ним спутали, значит, шансы всё-таки есть?       — Ты переживаешь за него?       — За кого? За того чувака в чёрном? — Чойси скорчил гримасу и презрительно фыркнул. — Нужен он мне очень. За кого и стоит волноваться, так это за Ди — он вообще на психа похож.       — И тебе совсем не интересно, как у них дела?       — Интересно?.. Скорее нет, чем да. Возможно, тому миру нужны все четверо, но я не собираюсь участвовать в битве, где из-за каждого куста за мной выжидающе смотрят чьи-то глаза.       — И чего же они выжидают?       — Момента, чтобы забрать мою душу, разумеется.       — Ты так боишься за свою душу?       — Больше, чем за судьбу той реальности. Ой, не смотри так! Хотя бы иногда всё должно вертеться вокруг меня и моих желаний.       — Я и не смотрел.       — Смотрел! Можешь сколько угодно называть меня эгоистом и трусом, но я уверен, что там и без меня всё прекрасно.       — Или нет?       — Или нет. Да какая разница? Они мне кто? Братья? Мой брат умер от рук психопата, а другого у меня не было.       — Они тебе не братья.       — Ну и прекрасно! Ещё не хватало таких вот братьев. Один вообще в юбке притащился.       — В юбке?       — Или в платье, не знаю, я не приглядывался. Думаю, его регулярно били в школе.       — За что?       — За то что такой красивый. Вы с ним, кстати, чем-то похожи.       — Я тоже красивый? — усмехнулся Эрра.       — Тебя тоже хочется избить, — фыркнул Чойси, резко вставая в позу для отжиманий. — Считай давай. Только на этот раз я буду за тобой следить.       Долго следить у него не вышло. Что-то всё время отвлекало. То ли свет сквозь окно падал под неровным углом, то ли бархатный голос заставлял сбиваться с ритма. И ничего, что никакой свет из окна никуда не падал.

***

      Спокойствие. Вечное умиротворение морской пучины. Он неподвижно застыл на каменистой площадке, однако сознание его продолжало покачиваться на поверхности, влекомое течением. Холод пробирал до костей, но Чойси был уверен — никто и ничто не причинит ему зла. Только не здесь.       Кокон из спокойствия и умиротворения никому пробить не по силам.       — Расскажи про родителей, — кое-кому было совершенно плевать и на кокон, и на него самого в этом коконе, представляющего себя купающимся в море. — Ты всё время избегаешь разговоров о них, — подчеркнул Эрра.       — Папа был смешным, — Дотт со вздохом покинул мир иллюзий. — Я однажды ногу сильно вывихнул — думал, перелом будет. Кричал на всю улицу, пока он нёс меня до машины, а потом отец сел за руль, повернулся ко мне и такой: «Не переживай, долетим быстро». Затем он вернулся взглядом на дорогу, подмигнул мне в зеркало заднего вида и добавил: «По земле, конечно, выйдет намного дольше, но ты всё равно не волнуйся». Я так смеялся, что забыл о боли.       — А какой была мама? — Эрра понял, что где-то в рассказе Чойси был юмор, и деликатно рассмеялся, однако тему всё же предпочёл перевести.       — Грустной. Раньше я этого не замечал, но теперь вижу предельно ясно: мама всегда была чертовски грустной. Не знаю, с чем это связано. Со мной, наверное.       — Что ты делал?       — Ничего, мне так казалось. В школу ходил, как все. Дрался, но всегда по делу. Не было такого, что я спокойно по улице шёл и кому-то в глаз дал. Я же не псих.       — Точно не псих, — согласно кивнул Эрра.       — Вот-вот. Аид — псих, Зевс — псих, весь мир — псих, Чойси — не псих.       Не-псих хихикнул, а его собеседник скользнул кончиками пальцев по мёртвой земле.       — Её тут нет… — прошелестел Эрра.       Дотт остановил его жестом. Он устал. Не физически, но морально можно устать не меньше. Не нужно быть гением, чтобы понять, о ком идёт речь. Каменистая площадка, за пределы которой ему так не хочется выходить — место, где он когда-то надеялся встретиться с Ноксилиатой. Даже не сам. Это другие хотели, чтобы он с ней встретился, а он просто позволил притащить себя в лес и бросить посреди площади. Тогда у него не было сил, чтобы вникнуть в происходящее, а сейчас нет сил даже просто об этом думать.       — Если я вернусь туда, то снова всё забуду. Не заставляй меня уходить. Я не хочу никого искать.       Эрра ничего не ответил, да этого и не требовалось.       Чойси встретил его взгляд и тут же рухнул на спину, прикрыв лицо руками.

***

      Единственными интервалами времени стали переходы.       Переходы от состояния, близкого к эйфории, к беспробудному отчаянию. Иногда мир вокруг казался совершенным, идеальным, дарящим покой и умиротворение. А потом взгляд падал в стеклянное ничто, из которого этот самый мир состоял, и ему делалось настолько тошно, что Чойси хотелось скулить от тоски.       Перепады настроения не были резкими. По крайней мере, ему так казалось.       Ему вообще много чего могло показаться.       От скуки Дотт принялся изучать самого себя. Вставал на дорогу, прикрывал веки и представлял, как внутри него распускается пышный цветок со множеством лепестков, который, открываясь, распространяет ядовитые споры.       Ему больше не хотелось, чтобы цветы взрывались. Чойси старался расслабиться, ухватиться за энергетический поток, а когда хватка станет действительно крепкой — задать ему направление.       Странно, что он не сделал этого раньше. Тот человек, коим он был прежде, точно начал бы экспериментировать после первого же проблеска силы. Видимо, в стремительном водовороте жизни он как-то упустил один чертовски важный факт про самого себя. Всадник апокалипсиса в его голове ликовал. Дотт чувствовал его незримое присутствие и всякий раз испуганно вздрагивал, что тот может внезапно прорваться и завладеть его телом. Потом Чойси вспоминал, что сам своим телом давно не владеет, и успокаивался. Больше не было нужды приручать Чуму — ему необходимо научиться уживаться с этой частью своей сущности.       Энергия не заканчивалась. Дотт создавал целые вихри, один мощнее другого, и чувствовал только почти мистическое наслаждение от невероятного буйства силы. Он продолжал ощущать колоссальное навязчивое присутствие Мора и беспечно открывал перед ним двери в свой разум. В конце концов, что ему было скрывать? Всадник блуждал по лабиринтам его памяти, пролистывая страницу за страницей, и с каждым разом становился сильнее. Однако сильнее становился и сам Чойси. Он знал, что Чума всё ещё внутри него, но больше не боялся, потому что теперь они стали равными. Они достигли того самого баланса между человеческой и тёмной сущностями и стали чем-то единым и могущественным.       На один короткий миг небеса, наконец, поменяли окрас, затянувшись илистым светом его даркнесса. Чойси протянул к ним руки, высоко задрав голову, и с любопытством исследователя следил за порхающими вокруг снежинками-спорами. Тут им негде прорасти, нечем питаться, но они существуют. Танцуют свои ритмичные танцы, утягивая друг друга в водоворот, и разбиваются на сотни мелких осколков. Дотт и сам хотел бы закружиться вместе с ними и поднять своё тело к небу, но оно оказалось приковано к земле.       — Что ты делаешь? — наклонив голову набок, поинтересовался Эрра, бесшумно подкравшийся к нему со спины.       — Задаюсь тем же вопросом, — процедил Чойси. — Что я делаю?       Несколько спор растворились в воздухе, так и не сумев спикировать на землю. Дотт даже позавидовал вспышкам собственной энергии — они вот могут исчезнуть без следа, а в него такую функцию заложить забыли.       — Спорам не прорасти, — заметил Хаос.       — Сам знаю, — отмахнулся Чойси.       — Если хочешь прочувствовать их полностью, тебе нужно найти другой мир.       Дотт развернулся и запустил в него шматок энергии. Эрра невозмутимо принял удар, который, достигнув его груди, медленно в ней растворился.       — Этот мир — мой дом, — упрямо проговорил Чойси. — Здесь всё началось, так ведь? Поэтому тут больше никого нет. Даже Аид не сумел сюда добраться.       — Ему сюда путь закрыт.       — И никто больше не сможет? Мне в последнюю секунду помог Свет, без него меня бы сюда не пустило.       В наступившей тишине было слышно только его собственное тяжёлое дыхание.       — Если я уйду, то уже не смогу вернуться, так?       Эрра продолжал молчать.       — Измерение, в котором я родился, как раковая опухоль на теле мироздания. Оно выкачивает энергию из других миров и только так может существовать.       Ни слова в ответ.       — Я не хочу спасать никакую опухоль. Опухоли появляются, чтобы их вырезали.       Говорить в пустоту было неприятно и унизительно, но Чойси собрался с духом и продолжил мысль:       — Если Зевс сумел найти в себе силы, чтобы создать угодную ему реальность, то и я смогу сделать то же самое, только наоборот. Должен быть способ заставить этот мир проснуться и двигаться дальше. Ему нужна энергия, которую похитили первые Обаасы.       Взгляд Эрры потяжелел.       — А если я против? — с вызовом проговорил он, нарушив, наконец, молчание. — Что, если я скажу, что не позволю это сделать?       Вокруг ног Чойси образовался эллипс зелёного света, и тело тут же исчезло, через секунду оказавшись за спиной собеседника. Дотт схватил его за горло и призвал к пальцам сгусток энергии.       — Красноречиво, — приподнявшись на носочки, сказал Хаос.

***

      Несчастен тот, кто, вспоминая детство, чувствует лишь страх и печаль. Жалок тот, кто начал стремиться к уединению, не пройдя и половины намеченного судьбой пути. Щедрые боги одарили его — быть отвергнутым, одиноким и брошенным. Настолько измотанным, что даже крошечная вспышка желания поквитаться не способна зародиться в глубине отчаявшегося подсознания.       Наверное, прошли годы, но он не мог сказать, сколько именно. Чойси забывал место, в котором родился, и поймал себя на том, что несколько раз называл Эрре разные штаты. Эрра притворялся, что ничего не заметил, однако он сам запинался на нестыковках в своих же рассказах и злился на себя за это.       Иногда он представлял себя в солнечном многолюдном мире или спрятавшимся от него за бескрайним лесом. Думал о море. Чертовски часто он думал об этом море. На уроках биологии ему как-то сказали, что вся жизнь на Земле зародилась в океане. Чойси мечтал, чтобы они ошиблись. В его новой обители нет никакого океана, так что жизни придётся найти другой способ.       Однажды он пробовал сбежать. Сконцентрировался, успокоился, приготовился представлять место, в котором должен очутиться, и оказался за спиной у Эрры. Похоже, ничего другого он вообразить не в состоянии.       Так он и жил, плохо соображая, чего вообще ждёт и о чём мечтает. Небо без солнца и облаков, бесконечный сумрак и тишина теперь казались бурей, не менее разрушительной чем та, с которой началось его странное путешествие.       Всё чаще мысли обращались к тому разговору, когда Эрра своим молчанием заставил его высказать решение начать заново в этом измерении. Всё же начинается в конце, верно? История со всадниками апокалипсиса, ненастоящими богами и разъярёнными существами из высших измерений началась здесь. В этой пустоши когда-то уживались, или делали вид, что уживаются, народы Тьмы и Света. Значит, здесь она должна прийти к логическому завершению. Самый длинный круг должен замкнуться, а шестерёнки мироздания — сдвинуться с мёртвой точки.       Этого ли хотела от них Ноксилиата? Чойси не знал. Она отправила в погоню за Зевсом собственного сына, поделенного на четыре составляющие, но где гарантия, что её целью не была банальная месть? Её мир был разрушен, так почему бы не разрушить тот, что создали вместо него?       Впрочем, ему уже всё равно, чего от него хотела древняя принцесса. Её тут нет. Тут вообще никого нет — ни одна из матерей не придёт, чтобы наказать его за плохое поведение.       Был только Эрра. Как ни странно, но Чойси предпочитал думать о тех, кто далеко или не существует вовсе, нежели о том, кто всё это время был рядом с ним. В Эрре Дотт видел некую пародию на себя — нечто пересохшее, измотанное, завядшее, как и весь окружающий мир. Только улыбающееся гораздо чаще. В какой-то момент он настолько к нему привык, что перестал понимать, где заканчивается он сам и начинается Эрра. Чойси мог не договорить предложение, пребывая в уверенности, что суть сказанного и так достигнет сознания слушателя. Или просто подумать о том, чтобы пойти побродить по бесконечной дороге, как замечал, что Эрра уже стоит и ждёт его возле двери.       С ним было просто и тяжело одновременно. Чойси мог бесконечно ходить за ним по пятам, утомляя разговорами, а порой сбегал в полной уверенности, что больше не хочет его видеть.       А потом Чойси упал. Казалось бы, такая мелочь на фоне всего происходящего, что не стоило даже обращать на это внимания. Была очередная тренировка, он поднимал в воздух одну ядовитую бурю за другой, и в какой-то момент увлёкся настолько, что не устоял на ногах и рухнул на спину. Даже боли не почувствовал.       Эрра навис над ним куда ближе, чем позволял себе до этого. Его волосы скользнули ему по лицу, нос практически столкнулся с чужим носом, и тогда Чойси почувствовал то, чего чувствовать был не должен.       Страх.       Он давно избавился от страха, поклявшись самому себе, что теперь всё будет под контролем, включая этот непристойный, низменный инстинкт. Но когда Эрра наклонился практически вплотную, сердце Чойси зашлось в бешеном ритме, как у самого настоящего труса.       Так событие, которое не могло похвастать важностью, заняло центральное место в размышлениях всадника на очень долгое время.       Отмахиваться от реальности больше не получалось. Всё шло наперекосяк, валилось из рук, и ничего не помогало. Делать вид, что ничего не происходит, дальше не представлялось возможным.       Впервые в жизни его судьба настолько крепко переплелась с судьбой другого существа, что Чойси начал воспринимать его, как часть собственного тела. Даже больше. Он мог представить, что внезапно остался без ноги или руки, но вот без Эрры вообразить себя не получалось.       Мысли забрели в опасную местность. И нет, там не было зыбучих песков, болот или хищников — там было нечто куда более опасное.       Любовь.       Когда-то давно — прошла, наверное, целая сотня лет! — Чойси думал о любви, как думают все нормальные люди. Он любил маму с папой, любил Дасти, любил играть в футбол. Но ни одна из этих любовей не была похожа на то, что он испытывал к Эрре.       Дотт вспоминал список, однажды прочитанный им на каком-то сайте. Список признаков, по которым можно определить влюблённость.       С объектом влюбленности хочется проводить всё свободное время, даже если устал, даже если этого времени крайне мало. Когда он рядом, ты в хорошем настроении, тебе приятно и комфортно, все вокруг кажется каким-то особенным.       Почти всё мимо. У него этого свободного времени — можно по коробкам фасовать и отправлять в голодные страны, и уж точно львиную его долю Чойси хотел бы проводить без Эрры. Какое-то особенное мироощущение — тоже не про него. Тут буквально нечего представлять каким-то особенным.       Желание прикосновений, тактильного контакта, большая чувствительность к запахам возлюбленного.       Тоже нет. Эрра ничем не пах, а прикасаться к нему Дотт побаивался.       Исключительность объекта влюблённости среди других, он становится очень значимым и ценным.       Довольно спорно. Тут же банально не из кого выделять.       Чойси удалось вспомнить около шести пунктов дурацкого списка, но ни один из них ему не подошёл. Наверное, там было ещё что-то, что помогло бы ему разобраться, но предательская память отказалась это воспроизводить. Однако он всё же задумался над тем, почему в далёком прошлом этот список вызвал разве что приступ хохота и не сумел привлечь его внимание, а теперь он посвятил целый фургон мыслей попытке его разобрать.       Тогда Дотт пустился в размышления о том, что вообще слышал о любви. Ноксилиата и Люкс любили друг друга. Плод той любви сейчас сидит на каменистой площадке среди руин разрушенного мира и не знает, куда деть самого себя.       Как у них получилось? Встретились под каким-то дубом, поделились грустными историями о том, как не согласны с укладом мироздания — и всё, что ли? Прошла куча лет, а они всё ещё пытаются встретиться снова.       Пытаются встретиться…       — А где? — через плечо спросил Чойси у сидевшего к нему спиной Эрры.       Ни начала, ни середины фразы не было, однако Хаос сразу понял, о чём его спрашивают.       — В тени того дерева.       — Я же его уже видел! — вскрикнул Дотт. — Мы с Аидом как раз там и встретились. Хаммун… Хам… что-то там.       — Но его тут нет.       — Так мы должны его вырастить! Посадим дуб, и мои родители снова найдут друг друга. В этой реальности!       — Да. И тогда этот мир снова оживёт.       Что-то в голосе собеседника заставило всё его существо сжаться от холода. Чойси обнял себя за колени, чувствуя острые позвонки Эрры.       — Только тебе в том мире места не будет, — едва слышно выговорил он. — Придёт порядок и исчезнет Хаос.       — Всегда приходится чем-то жертвовать.       — Но я не хочу жертвовать тобой.       — В таком случае, у этого мира нет шансов. Кроме тебя сюда попасть никто не может, а ты действовать отказываешься.       — Они найдут выход, — убеждённо проговорил Дотт. — Сами справятся.       — Точно справятся.       — Помнишь, ты спросил меня о том, чего я хочу?       — Да, — кивнул Эрра.       — Спроси ещё раз.       — Чего ты хочешь?       — Любить.       Эрра протяжно выдохнул. Они сидели спинами друг к другу, в одинаковых позах и одинаково бездумно смотрели прямо перед собой.       — Что ж, давай попробуем любить, — почти бесшумно произнёс Хаос.

***

      Чойси прокручивал в голове всю неустойчивую, ускользающую, неизменно меняющуюся информацию, которую успел собрать за годы жизни. Когда-то Кронос сказал ему, что как только он полюбит кого-то так, как любили друг друга Ноксилиата с Люксом, то получит право рассуждать об эгоистичности их поступка.       Дотт всё ещё считал поступок своих древних предков эгоистичным. Поставить под удар судьбу целого мира ради собственного счастья — да они, должно быть, спятили.       Неудивительно, что он сейчас поступал точно так же. Генам плевать, что у него нет кровного родства ни с отцом, ни с матерью, и что между двумя их поколениями прошло несколько тысяч лет. Гены хитрые и чертовски живучие.       — В моём мире было много дурацких правил, — сказал Чойси, сложивший голову на коленях у Эрры и смотрящий в равнодушный небесный купол. — Не ешь много сладкого и жирного. Не пей, не кури. Не сутулься.       — Это несправедливо.       — Форменный кошмар.       А ещё в его мире солнце всходило на востоке и заходило на западе. Времена года шли друг за другом ровным строем, а он сам, хоть и не видел снов, но имел возможность засыпать и просыпаться. Чойси не сказал ничего из этого вслух, но понял, что опять прокололся и был услышан.              — Чисто гипотетически, — вымолвил Дотт, впервые с начала разговора посмотрев прямо в глаза собеседника, — если бы ты решил вернуть жизнь в мёртвое измерение, то с чего бы начал?       — Жизнь существует, покуда смерть вероятна, — философски изрёк Эрра.       Чойси задумался.       — Я тут был знаком с одним парнем, который подходит на роль Смерти.       — Себастьян, — напомнил Хаос.       — Да-да, как-то так его звали, — ритмично закивал Чойси. — Если получится привести его сюда, то он сможет вырастить дуб?       — Не получится, — отрезал Эрра.       — Даже если он разорвёт печать? Я же стал сильнее после этого.       — Но он — не ты.       — Никто не я, — опечалился Дотт. — Глобально, всё в этом мире делится на меня и не-меня.       — Значит, и древо Жизни сажать тоже тебе. Если тебе это нужно, конечно.       Чойси вскочил на ноги и принялся разминать мышцы, которые и не думали затекать. Получилось даже нарочито небрежно рассмеяться, прыгая на одной ноге. Они уже всё решили. Он и сам не понимал, зачем продолжает говорить об этом.       В нормальном, устойчивом мире нет места для Эрры, а значит, этот мир ни одному из них не нужен.       Так ведь?       Дотт заметил за собой несколько странностей. Какую-то нездоровую зависимость от воспоминаний. Он словно пытался зафиксировать и сохранить как можно больше. Кропотливо складывал приятные моменты в пыльные закрома собственного подсознания, методично их сортировал и просматривал в минуты уединения. Если бы мог, Чойси запер бы там всего Эрру.       Чтобы никогда потом не вытаскивать.       Они не будут пить вино на террасе, наслаждаясь прохладой вечернего воздуха. Не будут лежать на пляже, обмазывая друг друга кремом для загара. Не купят телескоп, чтобы по ночам любоваться звёздами. Эрра не станет приносить ему кофе по утрам, а он не будет вопить о том, что терпеть не может кофе и лучше бы ему принесли воды. Они не отпразднуют вместе Рождество и не встретят ни одного рассвета. Всё, что они могут, так это сосуществовать в собственном микроклимате, сцепившись на молекулярном уровне, и размышлять о вещах им недоступных.       Разозлится ли Эрра, если он отправится дальше, создавать новый, живой мир, а ему придётся остаться на руинах серой выпотрошенной реальности? Скорее всего, нет. Чойси почему-то не сомневался — если захочет уйти, никто не станет держать его силой.       Поэтому и решиться на уход было так трудно. Всегда так тяжело уходить, когда тебя никто не держит, или это только ему так повезло?       Чойси вспоминал годы, проведённые в маленьком одноэтажном доме. В них же ничего не было. Ни телевизора, ни компьютера, ни праздников. Но так же в них не было разрушений, смертей и скорби. Не было нужды кому-то что-то доказывать и никто не пытался навязать ему нелепое предназначение. Эти годы/столетия/тысячелетия просто были. И он сам в них был. Был никем. Ни человеком, ни всадником — просто собой, и его совершенно не волновало, к какому биологическому виду его отнесут.       Если задуматься, то Дотт не сделал в жизни ничего хорошего. Масштабно хорошего. Не спас ничью жизнь, не пожертвовал все свои накопления в какой-нибудь благотворительный фонд, не защитил никакой вид от вымирания. Но с другой стороны, он и плохого ничего не натворил. Мелкое хулиганство легко компенсировалось мелкими подвигами. Уравнение его жизни на выходе дало ноль. Вот тебе и всадник апокалипсиса.       — Наверное, я просто не подходил им с самого начала, — проговорил Чойси. — Я не готов принять ничью сторону. Я не похож ни на Натаниеля, ни на Себастьяна, ни на Ди. Если честно, я даже на своих кровных родителей не очень-то и похож. Дасти был копией отца по характеру, а внешне походил на мать. Я какой-то неправильный. Ошибка распределения. Сущность сына Ноксилиаты поделили на три части, а мне досталось то, от чего отказались все остальные.       — Нельзя так говорить о себе, — убеждённо сказал Эрра.       — Никогда мне не узнать, кто я такой, и для чего родился в том мире, — Дотт отвернулся, сделав вид, что говорит со стеной дома. — Из меня не вышло Мора — что за Мор такой, который ничего толком не разрушил? На острове все и без меня были в шаге от смерти, а здесь мне заражать некого. Человек тоже так себе. Не сумел найти цель ни в мести, ни в попытке кого-нибудь защитить.       — Если ждёшь моего благословения…       — Знаю, можешь не продолжать. Ты же тогда просто так это сказал, верно? Что можешь быть против моего решения? Не хотел соглашаться, чтобы я самостоятельно сделал выбор.       — Но ты всё равно сомневаешься.       — Однажды, после проповеди в церкви, священник собрал нас всех, малышню, и спросил, что такое жизнь. Все отвечали про семью, любовь и благодетель.       — А ты что сказал?       — Ничего. Я понятия не имел, что говорить. Дасти ответил, что жизнь — это когда ты любишь кого-то так сильно, что готов броситься на защиту и стоять до последнего.       — Ты думаешь, он ошибся?       — А разве нет? Те люди из Арденграуса защищали меня не потому, что любили. Ни один из них меня толком не знал. Они приняли бой потому, что им больше ничего не оставалось. И к чему это привело?       — Это не твоя вина.       Эрра поднялся, и они вместе направились в сторону бесконечной дороги.       Это не его вина. Чойси себя винить и не собирался. На острове он понятия не имел, что происходит. Он был напуган и растерян после первого в жизни сна. На него взвалили такой объём информации, что мозг плавился и без условия горящего мира вокруг.       Но сейчас он не на острове. Технически, он всё ещё в Бриктинвельде, однако совсем не в том, с которого свой путь начал. И знает теперь гораздо больше. Сейчас он старше любого из всадников на добрую сотню лет и в состоянии не только осмыслить суть происходящего, но и приложить усилия, чтобы повернуть ход событий в пользу благоприятного исхода. В смертях, которые произойдут или произошли после его ухода, уже не получится отрицать собственную вину.       Не ошибается тот, кто ничего не делает, а у того, кто ничего не делает, ничего не может получиться.       — И пусть я буду самым никчёмным, — себе под нос буркнул Дотт. — Я сам сумел выбраться, сам нашёл себе новый дом. Пусть тоже справляются сами. Я же не швейцар какой-нибудь, чтобы держать для них двери открытыми.       Эрра ничего не ответил, только молча протянул ему руку. Чойси покосился на ладонь без линий жизни, набрался смелости и подал свою в ответ.       В детстве мама всегда отдёргивала руку, когда он пытался взять её, семеня рядом по улице. Чойси вертел головой, видел, как других детей ведут за руку, и не понимал, почему ему отказывают в этом маленьком удовольствии. Потом он перестал пытаться сцепиться с кем-нибудь пальцами, чтобы просто идти. Тогда ему казалось, что он не придал этому значения и довольно легко смирился.       Но почему-то сейчас захотелось плакать.