Чойси

      Чойси пытался собраться с мыслями. В глубине души он догадывался, что начавшее трясти ещё перед финалом ощущение подвоха в какой-то момент рванёт и лишит его рассудка.       Рвануло, но не лишило.       Холодная безысходная ярость железной лозой оплела сердце и заползла в самые потаённые уголки души.       Всё бессмысленно.       Он должен был раньше об этом догадаться. Зла нет, добра нет. Бороться не за что, а терять всё ещё есть кого. Миллиарды душ следуют за ним в пропасть, даже не подозревая, что оказались заперты в бесконечном цикле.       Их реальность не просто паразит, она — кочевник, скитающийся между копиями самой себя.       Вселенские элиты, о которых он однажды ехидно отзывался в разговоре с Эррой, обрекли на вечные муки оба измерения. Ему хотелось содрать с себя кожу, вырвать волосы, пройтись раскалённым прутом по всем без исключения нервным окончаниям. Дотт снова ощутил себя марионеткой в руках более могущественных существ. Маленьким мальчиком, что однажды заблудился в буре и так и не сумел из неё выбраться.       Аид, конечно, прав: общество само виновато во всём, что с ним случилось. Слишком слепое и безрассудное, чтобы суметь сначала различить предвестников конца, а после найти в себе силы сплотиться, чтобы его остановить.       Теперь Дотт считал свой мир лучше первоисточника. Да, время в нём текло в обратную сторону, но всё же апокалипсис там происходил не по естественным причинам. Он был выверенным финалом множества спланированных действий.       Удивительно мерзко всё повернулось. Виноватых нет. Чойси не мог на полном серьёзе обвинять людей, одурманенных болезнью и жаждущих постичь все возможности собственных глаз.       Но если никто не виноват, то кто будет нести ответственность?       Ответ очевиден и невозможен одновременно. Дотт начал догадываться, почему у него нет ни сил, ни желания кого-либо в чём-то обвинять.       Нести ответственность и брать на себя всю тяжесть вины целого измерения придётся ему одному. Можно попробовать вернуться в прошлое и взять с собой остальных всадников, но вот прямо сейчас он смотрит в глаза женщины, обрёкшей их на вечные муки, и не хочет быть таким, как она.       В этом разница между ними. Ноксилиата предпочла заточение и роль стороннего наблюдателя, пожертвовав самым дорогим, что имела. Он тоже пожертвовал чем-то очень важным, но не был готов принести эту жертву и бездействовать. Чойси представил, как Эрра раз за разом умирает, рождается вновь и проводит тысячи лет в гордом одиночестве, а он сам смиренно сидит, сложа руки, и вздыхает о том, что так было нужно.       Ну уж нет!       Если и вырывать кусок сердца, то только ради того, чтобы осветить им путь.       Путь, по которому не рискнут пройти ничьи ноги, кроме его собственных. Путь, наполненный ужасом, отчаянием и скорбью. Путь, где в спину будут кричать голоса проклятых и рвать его душу на части.       — Я это так не оставлю, — Чойси присел рядом с матерью и поднял голову к небу. — Две луны. Мой мир привык к одной.       — Твой мир снова возродится, — отозвалась Ноксилиата, не рискуя смотреть на собеседника. — Когда закончится время этого.       — Не-а, — помотал головой Дотт. — Я в эти игры играть не стану.       — Мальчишка…       Всадник собрал в руке светящийся изумрудный шар и с силой швырнул его в небо. Несколько минут потребовалось энергии, чтобы добраться до одной из лун и врезаться в неё, озарив пространство илистым светом. Споры, словно звёзды, посыпались на землю, вместе с лунными обломками. На поверхности самого светила пошли громадные зелёные трещины.       — Что ты делаешь? — ахнула Тьма.       — То, ради чего и был рождён, — горько усмехнулся Чойси, мотнув головой себе за спину. Дуб вспыхнул.       — Остановись! — помертвевшие пальцы женщины вцепились ему в запястье. — Ты обезумел!       — Жизнь здесь не родится, — даже не оборачиваясь, Дотт почувствовал, как трескается кора и опадают листья. — Потому что это место проклято и обречено. Вы думали, что гнойный нарыв можно просто помазать мазью и делать вид, что его не существует. Сбегали от конца света из одного измерения в другое и надеялись, что мы будем вечно следовать вашим немым указаниям.       Одна из лун полностью окрасилась кислотно-зелёным цветом и теперь напоминала пышный бутон экзотического цветка.       — Что ты задумал? — сдавленно протянула Ноксилиата.       — Я этот нарыв вырву с корнем, — отчеканил Чойси. — Достаточно. Ты сделала всё, что могла, но пришло время дать дорогу одному из твоих семян.       Совершенно естественным образом внутри него сливались нити прошлого, настоящего и будущего. Время больше не было разорванным в клочья, выпотрошенным и пахнущим кровью существом. Оно просто было. Ни прямое, ни обратное, ни тёмное, ни светлое — просто поток, единый и гладкий, нормальный и кристально чистый.       — Что ты делаешь? — снова раздался тихий голос Тьмы.       Чойси поднёс ладонь к губам, собрал внутри неё энергетический шар и подул на него, поражаясь собственному спокойствию. Меланхолия бездны снова мягко взяла его за руку, потянула за собой, и он был полностью уверен, что она его уже не отпустит.       — Я назову эту болезнь кризисом адаптивных механизмов, — улыбнулся Дотт, наблюдая, как споры оседают на землю, создавая разломы в коре, сквозь которые сочился зелёный свет. Как северное сияние, только родившееся не в небе. — Откуда только слова такие знаю? — хмыкнул он, покосившись на мать. Столкнувшись с непонимающим взглядом в ответ, Чойси поспешил пояснить: — Половина моих инстинктов направлена на стремление к выживанию в самых опасных и критичных для жизни ситуациях, а вторая половина существует ради того, чтобы эти самые ситуации создавать. Ты не понимаешь, да? Это не страшно, я сам до конца не понимаю. Но не волнуйся, мама, у меня будет время разобраться. Всё время мира.       — Наша реальность…       — Заболела, я слышал. Заболела в момент рождения и никак не могла вылечиться. Наверное, так бывает, если с переломом ключицы пить лекарство от головной боли. Я вас не осуждаю. Вы сделали всё, что могли, дабы сберечь крохи фонтанирующей жизни.       Ноксилиата прикрыла веки. Когда-то очень давно Кронос пришёл к выводу, что только рождение ребёнка может спасти их с Люксом народы от вымирания. Обществу нужна была видимая угроза, чтобы уверовать в неизбежность страшного финала. Как же легко люди приняли, что можно обвинить во всех своих бедах одного безымянного младенца! И насколько сейчас парадоксально то, что именно часть души того младенца явилась с целью на самом деле со всем покончить. Похоже, мироздание устало бороться с их воспалёнными мирами и, отмерив для них десять циклов, решило положить всему конец.       — Да, ты права, — кивнул Чойси, хотя она так ничего и не сказала вслух. — Я собираюсь устроить апокалипсис сразу в обоих наших реальностях. Обратное течение времени столкнётся с прямым потоком. Центр станет концом, а начало потонет во тьме. Таково моё решение.       — Ты не всемогущий.       — Согласен. Пока не всемогущий, — Дотт покосился на неё. — Посмотри мне в глаза. Найди, наконец, в себе смелость и загляни прямо в мои чёртовы глаза.       Ноксилиата вымученно повернула голову и тут же ахнула: правый глаз всадника всё ещё был небесно-голубым, таким, каким она запомнила его у своего сына, вот только от зрачка во все стороны тянулись лучи солнца.       — Люкс…       — Я не буду спрашивать разрешения, — стальным голосом произнёс Чойси, — но буду благодарен, если ты отдашь свою силу добровольно, как это сделал Свет. Я уже убил одну из своих матерей и не очень хочу повторять это снова.       — Но зачем?.. Этот мир, пока ещё не пробудившийся от спячки, тебе по силам уничтожить в одиночку.       — Мне нужно могущество, чтобы воссоздать его заново.       Тьма неверяще приоткрыла рот от удивления.       — Но наш мир…       — Не единственный среди миров, — перебил Чойси. — Вы так держались за место, которое прозвали домом, что даже не подумали о том, сколько других домов опустошили одним своим существованием. Я путешествовал по высшим измерениям и своими глазами видел цену, которую наш народ отдавал за своё могущество. Я могу спасти одно из них. Очень вряд ли это будет настоящим извинением перед мирозданием, но на большее я не способен.       — Ты и на это не способен, — покачала головой Ноксилиата. — Люди, родившиеся в нашем мире, для других станут лишь безликими тенями. Зевс точно так же искал выход, но быстро понял, что его попросту нет.       — Я не Зевс, — апатично отозвался Чойси. — Мне не нужна власть. Не нужны поданные. Не нужны почести и каменные статуи с моим лицом.       — Энергии не взяться из ниоткуда… — попробовала снова возразить Тьма. — Как ты не понимаешь?       — У меня в руках, — Дотт осмотрелся и победно улыбнулся: сквозь землю начали просачиваться синие, белые и чёрные потоки даркнесса, — энергия целого измерения. Она бьётся и пульсирует, пытается выжить, но не понимает, что здесь она обречена лишь на вечные муки. Я посажу её там, где время течёт лишь в одном направлении, где болезнь не может и не должна появиться.       — Но жители этого мира…       — Обретут покой. Это не страшно. Они прожили гораздо дольше, чем могли в любой нормальной реальности. Эволюция жизни практически везде одинакова, — всадник невесело усмехнулся, вспомнив слова Аида, — драконов нет нигде. И конечно, я понимаю, что того, что собрали всадники, не хватит, чтобы посадить жизнь сразу в той форме, в какой она оборвалась. Но рано или поздно она расцветёт и заиграет теми же красками.       — Я совсем тебя не понимаю…       — Я собираюсь сделать то, на что у Зевса не хватило бы ни сил, ни мотивации. Я посажу жизнь с момента её зарождения.       — И что потом? — Ноксилиата уже догадалась, к чему клонит собеседник, но до последнего надеялась, что ошибается.       — Пройду весь путь вместе с ними. Не переживай. Я не стану вмешиваться в дела смертных. Если всё сложится так, что и без призрачного зрения они разрушат собственный мир — так тому и быть. Апокалипсис существует во многих измерениях, не только в нашем. Просто в нашем нашлись те, кто придумал способ от него укрыться. Но больше это не повторится. Конец будет концом.       — Четыре миллиарда лет, — ахнула Тьма. — Ты хотя бы представляешь, сколько это?       — Я не силён в цифрах, — признался Чойси. — Судя по выражению твоего лица — это чертовски много. Но я продержусь. Буду цепляться за год, которым всё закончилось здесь. Когда я пойму, что человечество пережило или не пережило изначальный сценарий, то засну навсегда под ватным одеялом метели, знаменующей начало самой длинной зимы.       — Ты этого не заслуживаешь.       — Знаю. Но какое это имеет значение? — Дотт ехидно передразнил слова матери, сказанные совсем недавно. — Какое значение имею я и мои эгоистичные чувства?       — Они снова всё испортят, и твои стремления будут напрасны.       — В моём мире жил человек, способный управлять сновидениями. Когда общество дойдёт до точки, с которой всё рухнуло, то увидят во снах предупреждение Картера Бушара.       — Только если к тому моменту изменения климата станут фатальными, в предупреждениях не будет никакого смысла.       — Я же сказал, — Чойси поднялся и навис над матерью, обхватив её лицо ладонями, — что не стану вмешиваться. Погибнет новый мир или же выживет — будет зависеть только от самих его обитателей.       — Ты готов провести четыре миллиарда лет в одиночестве, а потом столкнуться с разочарованием? — Ноксилиата накрыла ладони сына своими. — Уверен?       — Если в противном случае мне придётся вечно качаться на качелях из зеркальных измерений, то, конечно же, я уверен.       — Ты можешь упокоиться вместе со всеми. Вовсе не обязательно взваливать на себя такое. Я готова смириться с фактом, что мой сын устроил второй апокалипсис и разрушил всё, но мысль о том, что ему придётся…       — Твой сын умер, — резче, чем планировал, сказал всадник. — Я лишь осколок его неспокойной души.       — Я так сказала только, чтобы позлить Аида.       — У тебя получилось, — Дотт наклонился практически вплотную к лицу собеседницы.       Изо рта Ноксилиаты просочился фиолетовый свет, который стремительным потоком направился к губам напротив.       Отбросив всякое благоразумие, Чойси принялся пить силу, жадно проглатывая её, как уставший от жары путник припадает к горному ручью. Где-то внутри него взвыл молчавший весь разговор Мор. Вопль сущности был полным боли и напряжения, однако от всадника не укрылось, что среди рычащих звуков свистели ноты наслаждения.       Правый глаз загорелся. Миллиарды крошечных игл вцепились ему в радужку. Они лучами расходились в стороны, из них рождались вселенные, что, отползая на значительное расстояние друг от друга, снова смыкались в одной точке. И так по кругу бесконечное количество раз. Звёзды, умирая, падали с неба, но проходили сквозь океан и рождались в ином измерении. Облака превращались в морскую пену, а волны становились рябью небосклона. Только сейчас Чойси в полной мере понял всю тяжесть и силу глаз матери.       Поток энергии иссяк. Ноксилиата обессиленно уронила голову на грудь, успев заметить самое пугающее и вместе с тем прекрасное сочетание: левый глаз всадника остался голубым и источал свет солнца, а радужка второго покрылась фиолетовым и мерцала холодом далёких галактик. А где-то за этими невозможными глазами скрываются ещё одни. Огромные, изумрудные и полные вселенской мудрости. Глаза Мора. Внезапно всё встало на свои места. Чума не станет спасать мир ни от какой другой угрозы, кроме той, что вызвана болезнью. И теперь она не сомневается — одному ему это было по силам.       С громким криком Чойси задрал голову. Из глаза, поглотившего тьму, вырвался столб фиолетовой энергии. За считанные секунды она преодолела расстояние между землёй и небом и врезалась в уцелевшую луну. Разломы моментально пошли по поверхности, после чего она с хрустальным звоном раскрошилась на части. Одновременно с этим распустился цветок второго светила.       Небесный купол озарился мириадами мелких спор. Разного цвета и размера, они посыпались вниз, как звёзды, исчезая, так и не добравшись до поверхности.       Чойси втянул воздух носом. Перед внутренним взором произрастало пламя. Под ногами ещё слышалось затихающее дыхание Тьмы, но он практически ничего не видел, собирая в руках всю мощь ради последнего удара.       Пространство потонуло в проросших из-под земли огромных цветах с пышными бутонами. В любой другой реальности это место можно было бы сравнить с райским садом, но этот мир ждало лишь чистилище. Бутоны раскрылись одновременно.       Два зеркальных измерения встретились в одной точке.

***

      Вначале была простота. Если бы кому-то пришло в голову спросить, что было до зарождения жизни на Земле номер двадцать один (Чойси присвоил этот номер, потому что посчитал, что за десять циклов каждая из его реальностей умирала по разу, то есть на двоих встретила двадцать концов света), Дотт ответил бы — был хаос. Выпотрошенное измерение не могло похвастать ничем, кроме холода, разряженного воздуха и тысяч дыр в пространстве, сквозь которые то проникали, то исчезали существа причудливых форм и размеров. Равно как и в первом своём путешествии, Чойси не ощутил агрессии с их стороны. Они словно не замечали его вовсе, продолжая кружить по миру сгустками почерневшей плоти.       Там, где нет порядка, рождается хаос. И только хаос способен привести к порядку. Чойси принёс в новый мир столько энергии, что её хватило создать хаос и заткнуть пространственные дыры, дабы наступил порядок.       Однако это было даже не начало. Пока атомы сталкивались друг с другом, превращаясь в стабильные молекулы, Чойси носился по миру, отлавливая всех существ, что родились тут до его прихода. Они не сопротивлялись. Дотт мысленно представил, сколько лет сущности блуждали в иссушенном мире, разрываясь от голода и ярости, и мог понять причины их отрешённой радости при его появлении. Он бы, вероятно, и сам испытал что-то похожее на экстаз, если бы с неба рухнул кто-то сильнее него и всосал в себя остатки его измотанной души.       Столетие за столетием он бродил под палящим солнцем, распинывая камни и уничтожая мусор, оставшийся от прежних владельцев измерения. Вероятно, он мог что-то пропустить. Размышляя над этим, Дотт искренне веселился, представляя лица учёных, которые в начале третьего тысячелетия проведут раскопки и отыщут, например, обломки чьей-то машины. А потом он вспоминал, что до начала третьего тысячелетия ещё пара миллиардов лет, и веселье его обрывалось. Ничто не способно существовать так долго, а он, скорее всего, напрасно надрывается, уничтожая улики, но у него так и не получилось отыскать себе другое занятие после того, как последний монстр покинул его зарождающийся новый мир.       В тот день Чойси чуть себя не ударил. Собирая энергетический шар и направляя его в глотку сущности, он заметил, что рука дрогнула. Мимолётное желание оставить рядом с собой хотя бы бездумное создание, отозвалось всплеском раздражения. Прошло не так много времени, а он уже мечтает о том, как бы побыстрее перестать бродить в одиночестве.       Спустя тысячу лет просмотров одного и того же сериала, коим было лицезрение мутно-коричневых вод мирового океана, Чойси начал мечтать о том, чтобы ничего у него не вышло и жизнь никогда не приходила в этот мир. Он видел, как соединяются друг с другом микроскопические блоки, которые однажды станут молекулами ДНК, как первичный бульон наполняется более сложными видами молекул, но не мог поверить, что из этого всего способно появиться нечто столь сложное, как человеческий организм.       Ночи были длинными и холодными. Дни жаркими и удушливыми. Иногда, сидя на каком-нибудь камне, Чойси забывал, зачем вообще пришёл и чем тут занимается. Солнце делало круг. Луна танцевала в компании звёзд. И лишь он один словно примёрз к камню и не знает, куда и зачем шёл. В такие моменты являлся Мор и язвительно напоминал про его собственные заносчивые слова о том, что он справится, как бы сложно ни было. Дотт спорил и заявлял, что сделал уже достаточно: очистил мир от последствий существования своего измерения, перетащил сюда необходимую для функционирования энергию, и вообще, призрачное зрение тут зародиться не может, потому что было болезнью только одной реальности.       Потом он успокаивался и понимал, что не может так просто уйти.       Сценарий эволюции — процесс практически идентичный для всех миров, но у любого процесса копирования есть одно важное свойство: оно несовершенно. Случаются ошибки. Они, вероятно, не приводят к чему-то глобальному, и люди его измерения не будут ходить на трёх ногах или смотреть на мир одним глазом, но всё же, если взял на себя роль Бога, будь добр удостовериться в том, что сделал всё правильно.       Казалось бы, от создания белка очень далеко до создания организма, но тем не менее, пройдя этот маленький шаг в нужном направлении, Чойси несколько дней выл, разрываясь от радости и восторга. Всё получалось. Наверное, как-то так чувствуют себя родители, когда их чадо впервые самостоятельно держит спину, когда садится. Ему не с кем было поделиться радостью от произошедшего, но Дотт бережно записал это воспоминание, чтобы будить его всякий раз, когда снова захочется опустить руки.       — Знаешь, Мор, — обняв себя руками за колени, бормотал Чойси, — ради таких моментов можно даже становиться Богом. Одиноким, обезумевшим, спрятанным среди камней божеством, ликующим из-за такой малости.       — Когда жизнь выберется на сушу, вообще с ума сойдёшь, — ворчал Чума. — Ты же можешь ускорить процесс.       — Нет, — отрезал Дотт. — Всё должно идти естественным путём.       Растения научились непосредственно использовать солнечный свет для построения из простых молекул более сложных. Им было далеко до тех, что Чойси привык видеть в своём мире. Совсем крошечные, неразличимые человеческому глазу — но процесс синтеза пошёл уже гораздо быстрее, нежели в первичном бульоне, а Дотт жалел о том, что не может заснять это всё на камеру и однажды показать человечеству, с чего всё начиналось. Колыбель мира казалась холодной и отталкивающей, но вместе с тем внушала чувство странного умиротворения. Это было похоже на сон, и ничего более реального с ним не происходило.       Жизнь цвела. Её ветви делились на ветки и веточки, каждая из которых достигала совершенства в приспособлении к тому или иному специализированному образу жизни: в море, на земле, в воздухе, под землёй, на деревьях, внутри других организмов. Насчёт последних Мор очень долго распинался и заявлял, что можно исключить паразитов, облегчив тем самым будущее для человечества. Чойси только отмахивался от него, заявляя, что цепь одна и должна иметь в себе все без исключения звенья. К тому же они здесь дабы искоренить единственную болезнь, из-за которой страдало всё мироздание, а не ради того, чтобы делать чью-то жизнь проще и легче. Его собственная таковой никогда не являлась.       Дотт часто вспоминал тех, кто дал ему толчок, чтобы добраться сюда. До появления первого человека всё ещё оставалось очень много времени, а он уже размышлял о том, что у носителей призрачного зрения мало шансов родиться в этом мире, если они вообще не равны нулю. Они являлись частью отлаженного механизма апокалипсиса, а в нормальном стабильном измерении им делать нечего. Впрочем, никто из них и не ждал, что по ту сторону конца света обретёт новую жизнь и ухватит себе хотя бы немного счастья.       Мыслей об Эрре Чойси старался избегать. Наверное, он единственный, кто мог хотя бы частично понять, что ему пришлось вынести. Когда годы складываются в столетия, столетия стекаются в тысячи лет, тысячи — в миллионы, а твой мир меняется настолько медленно, что иногда кажется, будто он застыл вовсе. Как у Эрры получалось просто сидеть, смотреть в окно, не в силах даже уснуть, чтобы хоть как-то ускорить время, и не сойти с ума? Наверное, всё дело в том, что мир Эрры на самом деле не двигался, а его всё же расцветает. Это заставляло Чойси годами ходить по одному и тому же месту, всматриваясь в землю, а потом осаживать самого себя и говорить, что за каких-то пару лет ничего не изменится.       Раньше Дотт думал, что ощутил всю тяжесть времени, когда понял, что оно идёт не в ту сторону.       Как же сильно он заблуждался!       Вся тяжесть ощущается, когда ты ждёшь чего-то с такой силой, что сердце хоть и не бьётся, но разрывается. Когда всё твоё могущество кажется ничтожным, а самого себя ты видишь одним из жалких микроорганизмов, живущих исключительно инстинктами.       На протяжении всего своего путешествия Чойси оставался настороже, допуская возможность подвоха от мироздания. В такие моменты он самому себе напоминал птицу, трясущуюся над яйцом. Дотт поднимался в небо, окидывал всеобъемлющим взглядом купол, совершал круг и опускался обратно. Зачем? Он бы почувствовал образовавшуюся дыру в пространстве даже со дна океана, но почему-то продолжал так делать.       Эпохи сменяли друг друга. Жизнь приобретала всё более сложные формы. Находясь на последнем издыхании, Дотт корил себя за то, что пообещал матери пройти с человечеством весь путь до точки, в которой однажды остановилась жизнь. Вот кто его за язык тянул? Мог же посмотреть на первые племена, которые лишь отдалённо напоминали будущих юристов, учителей и фрилансеров, проверить их зрение на предмет наличия способности подглядывать за другими измерениями — и всё. Миссия выполнена.       Однако, однажды дав слово, он не мог его нарушить. Чойси сознавал, что в очередной раз нажил кучу проблем на свою шальную голову, но даже злиться на себя уже не мог.       — Просто потерпи, — трясясь на дне ущелья, уговаривал он самого себя. — Мы уже вышли на финишную прямую.       И это не было ложью. Теперь Чойси понимал, сколь узкий отрезок существования мира отдан во власть человека разумного. Материки выходили со дна океана, раскалывались и меняли форму. Климатические пояса изменялись и перемещались из одного уголка земного шара в другой, и на фоне этих событий эволюция человека казалось такой ничтожной и мимолетной.       С появлением людей стало веселее и в то же время печальнее. Чойси бродил по местам их столпотворений, зная, что они не могут его увидеть. Размахивал руками, корчил рожи, а они в ответ тоже корчили, только смотрели при этом куда угодно, но не на него. Мор предложил поселить в них лихорадку и сделать зрелище хоть сколько-то увлекательным, однако всадник пресёк это на корню, заявив, что их жизни и без того коротки. Тогда Чума громогласно рассмеялся, ответив, что на его фоне любая жизнь покажется короткой.       — Мы не вмешиваемся в дела смертных, — кривился всадник, наблюдая, как одного жителя племени принесли в жертву, разодрали на кусочки и сожрали живьём. — Это неандертальцы. Они вымрут.       — Уверен? А если тут всё пойдёт иначе? Что будешь делать с миром, населённом каннибалами?       На принятие решения ушло несколько лет. Чойси ходил кругами вокруг большеглазых созданий с массивными челюстями и размышлял, что эволюция — не дура, она сама придумает способ от них избавиться.       — А вдруг нет? — ехидничал Мор, сея внутри него зерна сомнений. — Ты же сам знаешь: ошибки случаются. Обычно это нестыковки в каких-то названиях и в цвете волос, но что, если прямо сейчас выживет этот народ и не сможет ужиться твой?       — О каком моём народе вообще речь? — язвительно отзывался Чойси. — Я больше не человек. Я теперь даже не всадник апокалипсиса.       — А я всё ещё Мор.       — Боги не вмешиваются в дела смертных, — упрямо повторил Дотт.       — Одна крошечная болезнь. Наказание за поедание себе подобных. Разве не ты тут устанавливаешь правила? Смотри, если они смогут не жрать друг друга, то выживут. А если нет — то и нужны ли они тебе?       — Раздражаешь, — скривился Чойси. — Я не стану выбирать, каким хочу видеть общество.       Тот спор закончился сам собой, когда болезнь, вызванная поеданием мозга сородичей, проявилась без его участия. Эволюция шла своим ходом и сама избавлялась от неугодных пристрастий. Дотт только облегчённо выдохнул. Ошибки копирования такого масштаба удалось избежать, не приложив к этому руку.       С того момента он стал больше доверять собственному глобальному проекту. Мир насыщался красками и звуками. Природа не становилась милосерднее, но люди медленно учились противостоять её жестокости. Сами.       — А если они все замёрзнут? — предпринял попытку снова привлечь его к судьбе человечества Мор. — Дай им немного огня.       Чойси разглядывал замёрзший труп, с сосульками из волос и покрытой инеем кожей.       — Сами разберутся, — отмахнулся всадник. — Если не смогут переступить через этот порог — сэкономят мне кучу времени.       — По легендам Гефест готов был разгневать богов, дабы подарить людям огонь.       — Во-первых, это был Прометей. У Гефеста он этот огонь только стащил. Во-вторых, это не его ли потом к скале приковали и посылали орла клевать ему печень?       — Подумаешь. Нет у тебя никакой печени.       — Я почти уверен, что Зевс именно так и делал, когда создал зеркальное измерение. Промотал время, вмешался в ход истории, чтобы наслаждаться уже разумным обществом, способным ему поклоняться. Я тут трогать ничего не хочу и не буду.       — Они замерзают.       — Родятся новые, которые замерзать не захотят.       Подобные споры продолжались, и в какой-то момент Чойси понял, что Мор таким образом просто подкрепляет его решимость. Соблазняет возможностью быстрее со всем покончить и запугивает вероятностью того, что что-то пойдёт не так. Чем больше Чума уговаривал его вмешаться, тем сильнее он этому противился.       Мир уже давно перестал напоминать выжженную пустыню. Ареал человеческого обитания разрастался, хоть и не очень быстро. Появлялись новые орудия труда, возникали первые товарно-денежные отношения. Тем периодом Чойси искренне наслаждался, наблюдая походы первых мореплавателей и представляя, что бы ответила ему продавщица в супермаркете, если бы он вместо денег бросил на прилавок кусок плохо выдубленной кожи, воняющей чем угодно, но только не богатством.       — Как насчёт подарить им кусок мыла? — спрашивал Чойси уже самого себя. — Я по одному только виду могу определить, что от них несёт за милю.       — И какие-нибудь лекарства, — поддакнул Мор.       — Обойдутся без мыла, — скривился Дотт. — Пока не придёт его время.       Это напоминало наблюдение за муравьиной фермой. Человеческие жизни мельтешили перед глазами, заканчивались одни, начинались другие. Взор Чойси охватывал весь мир, но временами он пускался в путешествия по земному шару, чтобы лично присутствовать при каком-то знаковом событии.       Историю своего измерения он впитал во время конца света и сверялся, как кропотливый сотрудник небесной канцелярии, кривясь, если замечал расхождения.       Чем больше копилось воспоминаний, тем чаще он думал об Эрре, несмотря на то, что запрещал себе это на протяжении четырёх миллиардов лет. Теперь Чойси был уверен, что сможет рассказать ему бесконечное количество историй и ни разу не повториться. Как он смеялся в лицо первого в мире дождя. Как наблюдал за взаимодействиями молекул, которые однажды решили начать питаться друг другом. Как появились и вымерли динозавры, а он с открытым ртом наблюдал за каждым из них, снова ощутив себя маленьким мальчиком. Как обматерил океан, когда он потопил судно понравившегося ему мореплавателя. Это и многое другое. Дотт готов был вывалить на Эрру всё, что успел сложить в закромах собственной памяти. Истории были и даже больше не повторялись, вот только слушать их было некому.       Города росли, пустели, а на их месте вырастали новые, становясь всё выше. Мир из цветущего сада превращался в бетонную темницу, обрастал серыми артериями асфальта и наполнялся звуками технического прогресса.       Когда на свет появилось поколение, заставшее апокалипсис в его родном измерении, Чойси впервые за несколько миллиардов лет стало страшно. Он так и не понял почему. Дотт веками заглядывал в души буквально каждого живущего на Земле разумного существа, ища малейшие зачатки фатального заболевания, и был уверен на все сто процентов — призрачное зрение он сюда не пустил. Но что, если проблема была вовсе не в нём? Вдруг апокалипсис въелся в истоки, в энергетику этого общества и сумеет настигнуть его даже тут?       Дотт успокаивал себя тем, что сделал со своей стороны всё, что мог. Он вырастил жизнь в высушенном измерении, избавил её от болезни, вызывающей гнев мироздания, а остальное поклялся возложить на плечи людей. Чойси не вмешался ни в одну войну, ни в одну эпидемию, ни в один неурожайный год. Никого не убил и никого не воскресил. Следуя по хронологии нормального мира, Дотт всякий раз ощущал незримое присутствие остальных всадников апокалипсиса и всё больше укреплялся во мнении, что рано или поздно человечество само себя уничтожит. Но он не приложит к этому руку. Как и не станет ничего исправлять. Он дал им шанс. Сделал даже больше, чем было в его силах. Если в тот же самый день две тысячи двадцать восьмого года всё рухнет — он будет умирать с кристально чистой совестью.       — А может, попробовать снова? — язвил Мор, выслушивая его лихорадочные метания. — Бери в охапку жизнь и энергию и пошли создавать новый мир.       — Заткнись, — перед глазами яркой болезненной вспышкой мелькнули годы одиночества. — Если завтра всё закончится, значит проклятыми были не носители призрачного зрения, а само человечество в этой своей интерпретации. Я, быть может, и фанат бессмысленных действий, но не настолько.       В утро, когда мир проснулся и начал сходить с ума, Чойси разрыдался в голос. Картер Бушар достучался до них. Сквозь время и пространство люди увидели отголоски своего старого дома и то, чем завершился его путь.       Дотт упал на колени, подняв голову к небу. Он был готов кричать спасибо небесам, если бы не знал, что их заслуги в этом не было. Его разные глаза метались — один во тьме, а второй в свете, — после чего внезапно полярное зрение слилось воедино и стало таким ярким, что по щекам побежали новые дорожки слёз.       — Я нянчился с ними четыре миллиарда лет, — горько стонал Чойси, закрывая лицо дрожащими ладонями.       Лавина облегчения опустилась от горла и ударила в сердце. Никогда прежде он не чувствовал столько счастья, облегчения и свободы.       — Здесь моё присутствие больше не требуется, — внезапно он вскочил на ноги и завертелся на месте. Рассвет первого дня после апокалипсиса ответил ему скомканной улыбкой, тонущей в лучах холодного солнца. — Давай оставим ещё одно предупреждение, Мор?       — Как будто сна про конец света было мало, — проворчал Чума. — Это будет последнее, что мы сделаем вместе, — предупредил он.       — Я знаю, — искренне улыбнулся Чойси. — Я и так слишком тебя задержал.       В тот день по миру прошла волна сообщений о странном учителе, прочитавшем лекции о всадниках апокалипсиса. Истории про Чуму, Голод, Войну и Смерть и без того зародились в новой реальности, но для неё так и остались лишь вымыслом, и Дотт вдруг понял, что эти явления просто присущи каждому измерению и так или иначе будут происходить. В его родной вселенной всадников олицетворяли четыре разных человека, рожденных с одинаковыми лицами, но так было и будет только там. Тем не менее людям не стоит забывать, что в каком бы виде эти четверо к ним ни пришли, ничего хорошего их приход с собой не принесёт. И дело не в том, что они обладают сокрушительной мощью и всепоглощающей яростью. Просто их появление означает, что вы делаете что-то не так.       Закончив обход, Дотт прислушался к звенящей тишине внутри себя. Мор замолк, потому что больше в нём не было необходимости.       Чойси застыл посреди улицы, немного понаблюдал за растерянными и напуганными лицами прохожих, спешащих поделиться новостью, щёлкнул пальцами, и всё вокруг схлопнулось. Никто из проходящих мимо людей не смог увидеть, как в небо падают изумрудные споры.

The end.