О методах проработки психологических травм

      Лоне всегда приходит под вечер. Банально потому что днем их расписание в последние полгода не совпадет ни на секунду. Чем меньше Предвестников - тем больше чужой работы разгребать, а они умудрились просрать двоих с минимальным разрывом во времени. Досадное упущение, потому что теперь бумажек еще больше, как и времени на эксперименты с сумерскими механизмами всё меньше. На личные встречи в рабочие часы его нет вообще.       Поэтому Панталоне всегда стоит под Его дверью в тот час, когда вечно серое от снега небо становится черным. Ну и потому что так никто не увидит крадущегося Регратора с подносом в руках. Хоть клоны и показали обходные пути, вероятность напороться на низший персонал днём там всё ещё есть. Зато ночью Регратор сталкивается разве что с крысами, облюбовавшими теплые углы Заполярного. У Дотторе всегда тепло, словно в родном Сумеру. Настолько, что у привыкшего к снегам Тартальи в его покоях как-то закружилась голова от духоты. Ли Юэ чем-то схож - во влажном морском воздухе теплая погода ощущается в разы горячее. Поэтому Лоне даже не морщится, когда открывает локтем внешнюю дверь, и в лицо ему вырывается поток жара от растопленного камина. Внутренняя, обитая сталью, невинно открыта заранее. В эти часы тут может появиться только он, и хозяин покоев это знает.       Дотторе снова за механизмами. Хорошо, удалось уговорить перенести все химические эксперименты в лабораторию. Еще одной едва не брызнувшей в лицо кислоты сердце Панталоне не перенесет. Он слишком красив для такой участи. Это затянутым сеткой шрамов глазам Доктора уже всё равно, там давно подключены электроды.       Иногда Девятому Предвестнику интересно, что больнее, когда избивают до сломанных костей, или когда пытаются спалить лицо? Как чувствуется первое он знает. А что чувствовал двадцатилетний Зандик, пока его купали в огне, пытаясь выжечь всю ересь и жуткие оскаленные ухмылки? Смеялся ли он, когда ему выбили несколько настоящих зубов, и струйки крови потекли изо рта? Синтезированные из какого-то прочного материала, его новые клыки просто так не выбить. Девятый не хочет и пытаться. У него есть более приятное занятие с участием этих челюстей.       - Почти полночь, оторвись хоть на мгновение. - Он сначала ставит на стол поднос - держать тяжело. Да и перед хищником всегда лучше дать о себе знать. Дотторе едва не сломал Скарамучче руку, когда тот однажды подкрался к нему, пользуясь своей бесшумностью. Руки Панталоне дороги не меньше лица. Лицо же Доктора печально кривится. Отобрали у ребенка игрушку.       Части роботов из Сумеру валяются по всему столу. Один механический глаз смотрит в такие же глаза Дотторе. Пока тот со вздохом их не закрывает и не запрокидывает голову на спинку стула.       - Думал, ты не придешь. - А потом тянется вверх сам, распрямляя затекшие ноги, что в последние годы стали полнее, чем раньше. Эти вечера сказываются на всём его теле. - У меня не было ни минуты сегодня, отложи свои нотации на потом.       Они знают друг друга настолько, что уже можно не говорить некоторые вещи. Сегодня Дотторе лучше не говорить вообще - в нем так и сквозит раздражение и усталость. Грузное высокое тело нервно двигается - прочь детали, ближе светильник, бросающий жёлтые отблески на их лица, придвинуть поднос, от которого пахнет сладким сумерским мёдом. Что ж, Панталоне знает, как его успокоить. А заодно и себя.       Это всё образовалось как-то само собой. Просто спать Девятому Предвестнику невозможно. Если Дотторе помогало снотворное, то Лоне нет. Пробовать безумные разработки на основе черт знает, чего, было как-то страшно. Хотелось иметь неотказавшую печень. Это у Доктора она тоже уже немного не своя - а так же поджелудочная, почки, желчный. В Академии студентам преступно мало платили, а во взрослом возрасте Дотторе честно плевать хотел на своё здоровье. Зато теперь можно не бояться, что ему станет худо. Сердце тоже механическое, оно жиром не зарастёт. Хорошо быть гением.       Решение проблемы в итоге оказалось не менее гениальным. Не совсем нормальным, но боги упаси заикаться про нормальность в пределах Заполярного. Здесь ебанутые все, просто каждый на свой лад. У Панталоне он особенный и неповторимый. Сегодня его выражение - тулумба, политая нежным кремом из сумерских роз. Печенье с чужой родины Дотторе уже порядком поднадоели, хотя он полностью согласен с тем, что их вкус мало с чем сравнится. В Ли Юэ умеют хорошо готовить. Но свои родные сладости Доктор наверняка любит еще с детства, когда бедность не давала выбирать. Это их тоже объединяет, как и ненормальность. Хочется, чтобы ему не приходилось вспоминать об этих временах. Панталоне смертельно боится их помнить, поэтому стирает напоминания во всём. В том числе и во Втором Предвестнике. Стёр он за несколько лет и острую линию его подбородка, заменяя мягкой и округлой, как и покрытые шрамами щеки. Дотторе сначала не мог привыкнуть, но однажды согласился, что это тоже интересно. Интересный эксперимент. Изменение отношения ко Второму в зависимости от объема его талии. Пока выходило почти без изменений. Тарталья быстро отстал, потому что на него перестали реагировать. Арлекино заткнулась, когда роботизированная махина, конечно же абсолютно случайно, вышла из-под контроля создателя и едва не снесла ей половину головы. Дотторе извинялся перед ней с улыбкой. Остальным было кристаллически похую.       Зато Панталоне хорошо.       Он закладывает в пухлые губы масляное тесто, и его едва ли не трясет от радости. Он ждал этого весь день. И будет спокойно спать сегодня ночью.       Дотторе приемлемо - желудок у него всё еще свой, и, когда он растянут до боли и тошноты, спать тяжело. Но сладко себя до этого доводить, открывая рот и откусывая клыками хрустящее печенье, пока крем течет по подбородку. Регратор подбирает его. Ничего не должно пропасть даром. Слишком хорошо усвоенная истина, когда раньше на сладости надо было заработать дополнительным выходом в ночь после дневной смены в роли подмастерья. Он, блять, ненавидит, когда еда пропадает просто так.       Ещё, пожалуйста, ешь ещё. Он зачерпывает этого крема и сует ломтик медово-сладкой тулумбы в Дотторе. А, нет, кажется, худо ему всё же может быть. Только не от больной поджелудочной - изнутри давит, слишком неприятно, слишком сильно, вжимая расширившийся желудок в портупею на костюме. Панталоне в этот момент искренне его жалко. Поднос полон ещё минимум на треть, а Доктор уже дышит с хрипотцой и не говорит ни слова, потому что знает, что тратить на это силы нерационально. Потом будет хуже. Но таким он приятен куда более, чем всё чувство сострадания Девятого. Отягощенный чужим богатством, проявляемым в еде. Даже несмотря на пришедший из бедности рецепт, эта тулумба сделана из ингредиентов на вес золота. Даже, если взять возросший в последнее время вес самого Дотторе и перевести в алмазы или золотые слитки, то выйдет дороже. Это греет душу.       И вес ведь правда растет. Живот того давно уже не милое пузико, которое может быть у мужчины в возрасте. Да и задыхается он далеко не здорово, всё же лёгкие тоже у него свои. Заполненный заботой. Изнывающий от неё. Дотторе тихо мычит через очередной кусок. Всё-таки портупею надо расстегнуть. И костюм, чтобы округлому брюху, просвечивающему через рубашку, было, куда расти. У Панталоне руки трясутся от удовольствия. Раньше бы он и себя не прокормил. А сейчас ему подвластно такое. Превратить чудовище в домашнего раскормленного кота, которому тяжело толком даже дышать. Нафаршировать до треска, пока это нежное тесто в горле комом не станет, ибо некуда пихать. Потому что может себе позволить. Может задушить своей заботой, заставить хрипеть от нее, захлёбываясь сладкой болью. Потому что желудок попросту не вмещает, потому что в Дотторе уже не лезет, и еда вот-вот переполнит его и лишит возможности даже застонать от боли.       Как же хорошо, что он не против. Как же хорошо, что послушно открывает рот, сжимая руку на пухлом бедре, чтобы бороться с болью и тошнотой. Мог бы и пальцы откусить, если бы захотел, похрустеть косточками и сплюнуть кровавые ошметки на пол. Но Доктор слишком любит сладости, чтобы отказаться от этих вечеров из-за каких-то жалких приступов боли. А ещё слишком любит себя - пока одна рука Панталоне кормит его, вторая то ласкает тугой от наполненности живот, то перебирает взмокшие волосы, гладит дергающееся от глотков горло, а губы зацеловывают, мешая жевать. Кто бы отказался от такого раболепного поклонения, тем более от самого Регратора.       - Последнее. - Это слово Регратор едва не рычит, обиженный то ли на себя, то ли на тулумбу, что посмела так быстро кончится. Хотя время давно перевалило за полночь, и так сидят они не меньше часа. Одинокое печенье собирает на себя остатки размазанного по тарелке крема и с хрустом крошится между клыками, что лениво и размеренно его пережевывают перед тем, как проглотить. Глаза у Дотторе горят тускло - усталость, излишняя переполненность и боль берут своё, а он сам откидывается на скрипящий стул и обхватывает раздутое пузо ладонями. Выглядит будто беременный, что вот-вот разродится созревшей внутри него тяжестью. Приятно.       Лоне тщательно вытирает свои руки о носовой платок и помогает ему с трудом подняться, опираясь на стол. Тот скрипит от тяжести, пока Дотторе с мученическим стоном привыкает к новому положению в пространстве и морщится. Кто бы мог подумать, что Второй Предвестник вообще способен быть таким беспомощным и уязвимым. Конечно, к утру организм и его усовершенствованные части не оставят от этой трапезы ничего, кроме нового веса на бедрах. Никто даже не догадается, что Предвестник способен довести себя до такого, лишь смутно предположить, глядя на его распухшие бока и тяжеловесную фигуру. Но Панталоне помнит каждый из этих вечеров.       Помнит и спит спокойно, когда помогает Доктору лечь, гасит лампу и тихо выходит, забирая поднос.