Somnium

      Кружат, кружат, кружат голову детской каруселью мысли, сбивая с ног и вытягивая равновесие. Тошнотой расплывается кровь по телу, переносица от каждого вдоха болезненно сдавливается и болит, пока веки тяжелеют. Голод жалко скручивает живот в узел, а Рюноске только мычит.       Мычит от мягкого прикосновения влажных губ к шее, невольно вытягиваясь и раскрываясь, как летние цветы по утрам. Кончики пальцев очерчивают нежные кольца вокруг пупка, крадутся к бокам, чтобы уже всей ладонью огладить их и бесстыдно скользнуть к бёдрам. Акутагава слишком мягко и лениво закусывает губу, а после устало поднимает тяжёлые веки, поворачивая голову назад, навстречу щекочущим волнам волос.       Осаму сонный и задумчивый, как горячая вода в наполненной ванне; он медленно выдыхает, целуя проснувшегося Рюноске в висок, и смотрит своим глубоким взглядом, как всегда, грустно, но всё ещё не безжизненно. Смотрит на бледное, уставшее лицо юноши, разукрашенное по-ночному небесными мешками под глазами и укусами на тонких губах. Но это всё не так уж и плохо: пару месяцев назад — особенно в мае-июне — было даже хуже. Сейчас август, и они оба немного отдохнули. Больше физически, конечно, чем морально, но июль был как глоток воздуха.       Учебный год и экзамены словно падение.       Июль словно ласка.       И август словно сон. Но хороший ли или же плохой?       Акутагава тянется и целует мужчину в губы, наконец поворачиваясь к нему всем телом. Раньше их поцелуи были полны страсти и похоти, несмотря на тогдашнюю нерешительность брюнета, сейчас же — преимущественно передачей чувств. Каких-то горьких и смазанных чувств, но при этом нежных-нежных и заботливых; словами описать их друг другу не удавалось даже при том условии, что они их разделяли. Особенно в эти дни, когда...       — Сделать тебе чай? — Осаму мягко отстранился.       Его голос кажется хриплым и тянущим — даже затягивающим. Затягивающим в нежность и в ощущение безысходности. Затягивающим в воспоминания об их первом совместном утре. О, как давно это было... Акутагаве тогда было всего шестнадцать. Он был так слаб и глуп, так невинен, так потерян. Эти отношения его одновременно и добили, размазав по грязному полу, и собрали, словно детскую сломанную игрушку. Первое было больно и мучительно, однако даже это было менее ужасно, чем оставаться наедине со своими мыслями или родителями.       — Было бы неплохо, — голос Рюноске тоже по-сонному хриплый.       Дазай выдавливает печальную улыбку, поднимаясь. Акутагава грустно улыбается ему в ответ.       Годы вместе заставили брюнета повзрослеть. Осаму открыл глаза на многое, показал даже более жестокую реальность, чем она казалась для несчастного юноши. Больнее всего было в школе. Нет, не из-за оценок, не из-за эмоционального выгорания, не из-за истерик, не из-за зависти другим и даже не из-за такого сладкого и навязчивого желания сдаться — это всё оказалось такой детской мелочью, всего лишь пустым звуком в громе церковных колоколов, даже какой-то обыденностью и неизбежностью. Мучительнее и морально отвратительнее было, скорее, ощущать себя абсолютным ничтожеством в глазах самого близкого человека. Быть жалким, неспособным ни к чему «ничем» перед Дазаем. А «Дазай в школе» был до слёз жесток и совершенно беспощаден, особенно с ещё тогда неповзрослевшим юношей. Осаму никогда не относился к нему лучше, чем к другим, иначе кто-то мог бы догадаться об их тайных отношениях, но и на одном уровне с остальными не ставил его. Вместо этого Акутагава на каждом уроке чувствовал себя втоптанным в грязь перед всем классом, публично униженным и... Отвергнутым. В школе все его чувства разбивались как чашка об бетонную стену, звонко рассыпались по старому деревянному полу и выметались полулысым веником. В школе никаких чувств между ними никогда не было. Даже на перемене, хотя Рюноске на это однажды понадеялся. Осаму тогда сверлил его безразличным взглядом, будто совершенно не понимая, сколько ласки и нежности хочет этот внутренне обиженный слабый голос.       «Дазай-сан» был жесток. Отвратителен в отношении к ученикам. И прекрасен в преподавании своего предмета.       Ноги медленно касаются тёплого пола — брюнет наконец направляется на кухню, уже слыша оттуда бурлящий звук закипающего чайника, который вот-вот щёлкнет и выключится. На столе уже лежит горячая тарелка риса с овощами и пока что пустая чашка. Рюноске хмурится, присаживаясь на стул:       — Я не буду есть, — в его голосе лёгкая нотка раздражённости.       Чайник наконец щёлкает. На самом деле они оба знают, что он почти не может злиться на Дазая после всего того, что они прошли. Особенно на такую мелочь.       — Ты давно не ел, Рюноске. А нужно. Тем более я знаю, что там ты будешь питаться ещё хуже, поэтому дай мне покормить тебя хотя бы сейчас.       — Не говори об этом.       Осаму молча наполняет чашку ароматом. Сначала кажется, будто его лицо сейчас не выражает вовсе ни одной эмоции, но Акутагава успевает уловить чужой взгляд, наполненный непринятием, прежде чем он скроется за чёлкой. Рюноске поджимает губы, тоже замолкая и, несмотря на свой недавний протест, кладёт немного риса в рот.       «Дазай дома» был совершенно другим человеком, нежели в школе. Он словно старый, уже постепенно умирающий кот ластился, требуя ласки, медленно и сонно моргал, вкусно кушал и что-то на своём дазаевском задумчиво мурчал, либо писал стихи своими умелыми лапками. Читал он их только всегда слушающему Акутагаве, и то редко, обычно комкая исписанные листы и отчаянно откидывая их подальше. Дома Осаму был ленивой нежностью и мягкой безысходностью. Его взгляд всегда был уставшим и грустным, а улыбка — тяжёлой. У него иногда случались маленькие истерики на пару дней. В таких случаях шатен после школы писал Рюноске, чтобы тот лучше не приходил и что сегодня у него нет настроения. Акутагава никогда не знал, как Дазай справляется с этим состоянием, и каждый раз боролся с желанием попробовать помочь, но Осаму оставлял между ними чёткую границу, которая расплывалась и смягчалась, только когда ему становилось лучше. И тогда они снова сближались — иногда даже слишком сильно и крепко, совершенно не задумываясь о последствиях. Такие моменты тоже длились недолго: оба до жгучей боли обжигались любовью и вновь отстранялись. Они не должны были переходить к таким глубоким чувствам.       «Дазай» был беззвучным плачем без слёз и удушающим чувством взаимной любви, которая могла принести только их совместное разрушение и продлиться недолго. Он был добродушным человеком без души, чьё безжизненное тело даже не всплывёт.       Осаму целует его сзади в макушку, чуть приобнимая. Рюноске поел и только-только почистил зубы, сейчас руками упираясь в раковину. Они всё ещё молчали и не призносили ни слова, общаясь только периодическими зрительными контактами за столом. Сейчас этого вполне хватало для понимания друг друга, но Дазай всё равно решил добавить к этому и тактильный контакт, желая объединить их всё ещё сонные тела в одно общее полноценное чувство.       Акутагава медленно поворачивает к нему голову — словами это бы означало согласие — и позволяет мягко и лениво коснуться своих губ в слишком влажном поцелуе. Осаму совсем-совсем не торопится, мокрым языком растягивая этот сладкий момент, а кончиками пальцев очерчивая бледный живот под наскоро накинутой рубашкой: на Рюноске больше ничего нет. Даже нижнего белья, которое сейчас могло бы облегать постепенно встающий член. Дазай бесстыдно улыбается — на нём тоже нет никакой одежды, кроме старой потрёпанной рубашки. Хочется оставить только их тела: руки в бинтах тянутся к пуговицам... Но Акутагава вдруг отстраняется и мягко перехватывает их, смазанно смотря на Осаму, — молчаливая просьба перейти в спальню. Дазай мимолётно целует в висок — согласие.       Рюноске чуть давит ему на грудь, требуя опуститься спиной на уже высохшие после их прошлой ночи простыни. Дазай повинуется, позволяя брюнету нависнуть сверху и сразу же впиться в шею жаркими-жаркими поцелуями и мокрыми покусываниями, стягивающими бинты. Осаму выдыхает слишком влажно и сексуально, чуть запрокидывая потяжелевшую голову назад, и наконец-то без сопротивления касается кончиками пальцев чужих пуговиц, постепенно обнажая сгорающее от возбуждения тело над ним, а сам извивается под ветвью рук, так умело ласкающих его затвердевшие, как и член, соски, — теперь они вдвоём совершенно голые и возбужденные ублажают друг друга.       Акутагава выпрямляется, чтобы перевести взгляд на чуть краснеющее лицо перед собой: шатен закусывает нижнюю губу и чуть поскуливает, смотря ниже, на то, как Рюноске крепко обхватывает его горячий орган своими длинными пальцами, и только после поднимает глаза из-под ресниц на самого юношу сверху.       Грудь брюнета жарко вздымается, а красные щёки лепестками растекаются по его лицу — Акутагава тянется за поцелуем, а Осаму отворачивается и хмыкает. Рюноске пытается поцеловать ещё раз, быстрее, резче, но тот, продолжая улыбаться, снова не даёт это сделать — бесстыжая просьба быть грубее и настойчивее. Юноша, недовольно выдыхая, зацепляет пальцами чужой подбородок, крепко фиксируя, несмотря на лёгкое сопротивление, и бесцеременно принуждает Дазая соприкоснуться с ним губами; тот только удовлетворённо стонет прямо в рот. Их тела горячо прижимаются друг к другу, слишком пошло извиваясь и волнами растекаясь по кровати. Осаму сладко-сладко задыхается, задыхается, задыхается собственными стонами, но Рюноске не даёт ему отстраниться, только углубляя поцелуй и медленно — специально медленно, чтобы совсем довести шатена, — надрачивая им обоим, смешивая вязкий предэякулят. Шатен до нежной боли кусает его губы, рукой чуть надавливая на плечо в попытке сбежать от невозможности вдохнуть. У них обоих уже пошлым мычанием ноют лёгкие от такой жаркой нехватки кислорода, но здесь только одно главное слово — обоих. Они задыхаются вместе. Бесстыдно толкаются в уже горячую руку вместе. Доставляют друг другу это уютное, нескованное никакими комплексами или стеснением удовольствие вместе.       Акутагава отстраняется, только когда кроме них двоих больше ничего не остаётся — даже физических ощущений. В глазах темно, словно в одинокой комнате, можно только вслушиваться в их сбившееся дыхание сквозь нежный гул и крепче сжимать два уже пульсирующих органа в ладони. Осаму постанывает ему в покрасневшее ухо, пытаясь отдышаться, скользя своим членом в склизкой руке. Он уже не поскуливает, а только по-настоящему хнычет — Рюноске в этих звуках слышит мольбы о возможности кончить вместе, здесь и сейчас, горячо прижимаясь телом к телу. Акутагава хочет поддаться, хочет поскорее получить этот липкий и влажный оргазм, который белым цветом растёчется по их животам, но вдруг отстраняется, отпуская оба члена, и сразу же перехватывает тянущиеся к собственному паху дазаевские руки. Осаму извивается, кусает губы и снова низко хнычет.       Волосы жадно липнут к мокрым лбам; Рюноске аккуратно отпускает чужие запястья, которые послушно расплываются по простыни, и прерывисто выдыхает. Дазай наблюдает, как тот тянется за лубрикантом, но не за презервативами — их, как всегда, нет — а сам чуть раздвигает объятые липнущими и влажными бинтами ноги, сгибая их в коленях. Акутагава, всё ещё тяжело дыша, выдавливает тянущуюся между длинными пальцами смазку.  Много — Осаму любит, когда внутри него по-нежному мокро. А ещё любит жидкости без аромата и вкуса, ведь они всё равно смешаются с запахом пота их возбуждённых тел и, соответственно, не будут иметь никакого смысла.       Он останавливает руку Рюноске, уже готовую войти в него парочкой пальцев, и чуть прогибается в спине, раскидывая густые леса влажных волос вокруг своего краснеющего лица. Акутагава неловко кивает — он случайно забыл о важном, какой же стыд — и подкладывает подушку тому под поясницу. Дазай мягко усмехается, чуть щурясь, — беззвучное «ничего страшного» — и переводит взгляд на разведённые бёдра, на виднеющееся запястье между ними, а после и на Рюноске, так нетерпеливо кусающего собственные припухшие губы и вводящего сразу два пальца, — Осаму обожает этот вид и готов навсегда остаться в этом моменте с приятной тянущей болью внутри. Но Акутагаве повезло гораздо больше: тяжело дышаший, влажный и возбужденный Дазай, раскинувшийся перед ним на их постели, заставлял чуть ли снова не задыхаться в собственных алеющих щеках.       Шатен почти не сжимает пальцы внутри, полностью расслабившись и доверив своё тело в чужие руки, а те скользят уже в умеренном темпе с хлюпающим звуком, заставляющим Акутагаву хотеть захныкать от желания поскорее войти. Но Осаму мучает его ещё больше: тянущимся сладким молчанием и приоткрытым ртом в бесшумном стоне он словно дразнит, требуя быть с ним грубее, и с лёгкой пошлостью на уголках губ улыбается, когда юноша разводит пальцы на манер ножниц, раздвигая смазанные поддатливые стенки, и заставляет снизойти до слишком шумного вдоха. Но на этом Рюноске не останавливается: он чуть склоняется и, свободной рукой совсем легко и невесомо обхватив член, припадает губами к мокрой покрасневшей головке, вынуждая перейти на сексуальное мычание сквозь зубы откинутой назад кружащейся головы, а после продолжает лёгкие ласки кончиком языка, пока внутри добавляется третий палец. Дазай не сможет кончить таким способом без стимуляции простаты, которую уже давно можно было бы найти, но от этого только лучше.       Вдохи-выдохи затуманивают взгляд и даже вкрадываются в разум, не оставляя рамок и границ — между ними только тянущее за поводок влечение и кружащее голову знание, как сделать друг другу приятно. Осаму даже не сразу замечает, как к их чему-то по-глубокому интимному и предназначенному только для двоих добавляется первый глухой шлепок кожи об кожу, тела об тело. Дазай обвивает спину Акутагавы ногами, словно связывая, как когда-то раньше, два года назад, но теперь уже с другой целью — чтобы Рюноске никуда не ушёл, остался с ним в этих тесных секундах их совместного удовольствия; чтобы они окончательно потонули в столь страстных чувствах и даже в безграничной любви, об которую не надо было бы обжигаться; чтобы правда в этом мире были только они вдвоём, неограниченные ничем.       Осаму под роем поцелуев в шею сладко стонет в такт ритмичным толчкам, которые благодаря наклону от подушки ошущаются слишком глубоко — глубже, чем их души вместе, в полноценности и единении. Он берёт не думающую совершенно ни о чём голову Акутагавы, что даже не сопротивляется, и притягивает к себе для очередного слишком интимного в данную секунду поцелуя, но не позволяет им закрывать глаза, желая окончательно добить оставшиеся частички хоть каких-то лишних мыслей зрительным контактом.       Дазай блестит. Возможно, от выступивших слёз, — сегодня они слишком грубы и несдержанны — но слишком по-живому, слишком, слишком. Рюноске не выдерживает и стонет в их губы, не прерывая зрительный контакт и наконец-то видя этот взгляд, наполненный не печалью, подавленностью и безысходностью, а измазанной в похоти тонной чувств, слишком глубоких и тёплых, слишком интимных даже для их отношений и секса. Полное отсутствие мыслей и отключение разума уводило их обоих — Осаму видел в данную секунду то же, что и Акутагава, — в забвение, в счастье, в любовные движения и заставляло падать, падать, падать в ласку очередного оргазма, окончательно забываясь и по-настоящему оставаясь только вдвоём, словно во сне.       «Дазай в сексе» был раскалённым песком на летнем пляже — изначально доставлял дискомфорт, но стоило к нему привыкнуть, и каждое прикосновение становилось своеобразным удовольствием. Осаму избавлял и избавлялся сам от абсолютно всех мыслей, затягивая в мягкость ловких рук, жар возбуждённых тел и влажность покусанных губ. Процесс «соития» — не секса, а чего-то гораздо более чувственного и интимного — принуждал лёгкие изнывать от нехватки кислорода, но давал наконец вдохнуть душевно и погрузиться в нечто глубже и ценнее реальности вместе со всеми её мелочными проблемами, так топившими возможность их перехода в более серьёзные отношения. Вместе с Рюноске они становились чем-то полноценным и единым.       «Осаму», ох уж этот «Осаму», был и падением, и лаской, и сном, и любовью, которую они ежесекундно топили друг в друге, сжигали и истаптывали. Он был тем, что могло существовать только в «соитии» и что разрушало остатки разума, манило и было дороже всего на свете. Тем, что было мечтой, является мечтой и так ей и останется, но никогда не забудется.       Акутагава тихо мычит, утыкаясь в мокрое плечо. В спальне слишком душно и слишком горячо, но они всё равно продолжают крепче обнимать друг друга, задыхаясь физически и глубоко вдыхая душевно, пока голова снова и снова кружится, кружится, кружится. Рюноске чувствует мягкий поцелуй на влажном лбу.       В начале их отношений у Дазая никогда не было оргазмов. Совершенно, хоть и это странно, учитывая, что он мужчина, так ещё и в те времена чаще занимал активную роль. Впрочем, это не имеет значения, если сейчас в его теле всё ещё остаётся лёгкая дрожь, как и у Рюноске, который чуть приподнимается и сползает ниже, скользя руками по бокам.       Шатен слабо вздрагивает, когда спермы на животе касается горячий кончик языка, заботливо слизывая. Акутагава смотрит прямо на него из-под ресниц, оставляя поцелуй возле пупка, а Осаму ласково заправляет прядь чужих волос за ухо. Рюноске только прерывисто выдыхает и спускается ниже, к внутренней стороне бёдер, к ручейкам уже собственной спермы. Но только к тем, что на бёдрах, — у них уже не осталось времени на римминг и фельчинг, хотя, стоит признать, что Дазаю бы очень хотелось.       — Мне... Пора собираться, — брюнет решает первым прервать их молчание. Интересно, как долго они разговаривали?       — Я еду с тобой. Твои родители ведь не станут тебя провожать, верно?       Акутагава смотрит на того слишком грустно, но уголки губ всё равно приподнимаются. Он ненавидит ощущение, когда положительные чувства смешиваются с отрицательными, взрываясь внутри чем-то невообразимо сильным и невыносимым. Однако у Дазая сейчас абсолютно такая же улыбка и такой же взгляд, а разделение чувств успокаивает, хоть и не настолько хорошо, насколько секс.       Рюноске хочет помочь тому встать, но Осаму утверждает, что всё сделает сам, и целует юношу в висок, стараясь избавить того от чувства вины, которое здесь совсем неуместно: шатен сам просил быть с ним жёстче и к тому же остался очень доволен. Хотя грубость в их сексе встречалась не так часто, да и никто из них не то что бы являлся мазохистом, Дазай стонал слишком громко и слишком довольно, так ещё и лукаво улыбаясь глазами. Акутагава тяжело вздохнул, вслушиваясь в хлопок двери в ванную комнату, и, недолго подумав, уткнулся носом в мокрую подушку, которая совсем недавно была под поясницей, крепко обхватывая свой член. Осаму всё равно будет в ванной ещё минут двадцать, а мысли о нём никуда не уйдут.       Конец учебного года, однако, был отвратителен. Наставления перед экзаменами, шутки про экзамены, пробники экзаменов, документы для согласия на сдачу экзаменов, повторения правил проведения экзаменов, экзамены, экзамены, экзамены. Рюноске хотелось задохнуться и ничего больше никогда не слышать — Осаму, словно чувствуя это, начал чаще душить его во время секса. В какой-то момент у Акутагавы стало настолько подавленное состояние, что даже «Дазай-сан» стал к нему относиться снисходительнее и даже похвалил юношу один раз на уроке, сказав, что возлагает на него большие надежды. Рюноске в ту секунду словно ожил, сердце вновь забилось быстро-быстро, а после последовали бессонные ночи, листы пробных вариантов, слёзы, конспекты и постоянно заканчивающиеся ручки. С Осаму они в последние учебные дни виделись только в школе: Акутагава не давал себя расслабиться даже в постели. Впрочем, Дазай так и хотел, но только в те дни осознал, насколько же тяжело жить без «соития» и даже начал жалеть о своём решении. Однако так было нужно.       Дверь в спальню вновь открылась и теперь в ванную удалился Рюноске, но пробыл там гораздо меньше времени, только наспех смыв пот холодной водой. Обилие белого на подушке они оба решили проигнорировать — это не то что бы было чем-то новым, хоть и не обыденным — и помогли друг другу одеться. Это всё казалось таким простым и лёгким, но Акутагава чувствовал себя неловко. Раньше они никогда вместе не выходили на улицу, — отношения ограничивались стенами этой квартиры — а сам этот день и всё то, что с ними происходит, заставляло чувствовать себя паршиво. На пороге Осаму мягко целует его в губы, но легче не становится. Никому из них.       Звон ключей напоминает о школьном звонке, хоть и звук у них совершенно разный. Дазай всегда говорил, что всё, что Рюноске делает: учится, получает оценки, готовится к экзаменам и планирует поступать — это всё должно быть для себя. Не для родителей и их одобрения, а для него самого, и нужно просто найти хоть какие-то причины и сделать их «основными». И Акутагава пытался. Правда. Но у него не нашлось ничего такого существенного, благодаря чему он мог бы хотеть именно такого будущего. Иногда даже появлялось желание сказать, что он уже ненавидит всё, что с ним будет, хотя быть уверенным в чем-то таком абстрактном как будущее на самом деле невозможно. Рюноске не хотел ни видеть, ни слышать, ни знать, что с ним станет дальше.       Осаму продолжал до конца надеяться, что Акутагава найдёт хоть какую-то причину, — хотя бы глупую и нелогичную — но понимал, что этого не произойдёт. Надежда и вера в хорошее сами по себе были странными и необоснованными. Дазай полагал, что окончательно избавился от них ещё давно, чуть ли не в подростковом возрасте, но, стоило Рюноске появиться в его жизни, они снова вернулись. Он, как совершенный идиот, будто погружался в детство рядом с этим юношей, но при этом оставался здравомыслящим мужчиной. Как итог, искренняя улыбка, которой не должно было быть вообще, становилась невесёлой и печальной, в глазах появлялся какой-то свет, они загорались, но очень тускло и неправильно. И самое неприятное — Осаму нравилось это состояние гораздо больше, чем «взрослость», и оно даже перерастало в зависимость. Дазаю хотелось, хотелось и хотелось снова стать ребёнком, который не может просто взять и принять безысходность и погрузиться в реальность, вместо этого предпочитая наивную «надежду».       Рюноске наконец-то вновь возвращается — ему пришлось заглянуть домой, к родителям, чтобы забрать свои немногочисленные вещи. Осаму вдруг ему улыбается и протягивает руку, — до этого они не держались за руки — заставляя немного опешить, но, неловко кивнув, согласиться. Они уже третий месяц как не ученик и учитель, поэтому вполне могут себе позволить, верно? Общество, конечно, осудит гомосексуальную пару, но до этого уже особо и нет дела — знали бы они все, какие извращения эти двое ещё и пробовали в сексе. Акутагава тихо хмыкает: в последнее время он даже улыбается редко, поэтому Дазай не может сдержать слабой улыбки в ответ и рассказать очередную глупую шутку.       Несмотря на все старания и все приложенные усилия, Рюноске так и не смог сдать экзамены идеально. Да, он справился хорошо: где-то набрал девяносто девять баллов, где-то девяносто шесть, но родители всё равно остались им недовольны. Не прям очень, конечно, но Акутагава всё равно стал разочарованием. Осаму был не удивлён: он знал, что так и будет. Впрочем, эти желанные сотни всё равно бы мало что изменили, ведь Рюноске всё равно поступил, так ещё и в очень престижное учреждение. Никакого счастья это, конечно же, не принесло. Акутагава не хотел туда поступать, не хотел получать именно эту специальность, не хотел уже даже учиться вовсе, да и переезд в другую страну окончательно разрушал все его отношения с Дазаем.       Они оба знали, что так и будет, ведь родители Рюноске с самого начала хотели отправить своего сына учиться в определённый университет. Только вот Акутагава, несмотря на то что делал всё, чтобы оправдать их ожидания, надеялся, что не поступит. Станет разочарованием семьи, бесполезным и неблагодарным ребёнком, очередным грязным пятном, но останется здесь. Рядом с Осаму. В его квартире, желательно в душной и влажной спальне, наполненной их стонами и избавленной от любых раздумий и «взрослости». Но главное, что «рядом». Не через социальные сети, не через мессенджеры, не звонки — это всё было бы глупой пародией на все эти годы вместе, что в итоге бы принесло только ещё большую боль и втоптало бы их обоих и их чувства в грязь.       И сейчас, сидя вместе в аэропорту и ожидая нужный рейс, он наконец осознал что, насколько бы сильно они не подавляли чувства друг друга, чтобы избавить себя от кома в горле и слабой ноющей боли в животе и груди в этот момент, который наконец настал, это всё будет совершенно бесполезно. Дазай въелся в его сердце глубже, чем чувство собственной ничтожности, и занял каждый миллиметр, пуская тёплые обнимающие корни. Он стал отдельным чувством, которое заменило разум и даже целую жестокую реальность. Акутагава дышал Дазаем. Ощущал Дазаем. Наслаждался Дазаем. Видел Дазаем. Жил Дазаем.       Конкретно сейчас, в данную секунду, несмотря на то, что они были не то что вне спальни, так ещё и в общественном месте, он был «Осаму». Нет, даже не «Осаму». В эту секунду, когда они наконец поднялись со своих мест, и в последний раз общались зрительными контактами, он стал абсолютно всем. Он стал и душой, и телом, и пространством, и подсознанием, и жизнью, и падением, и лаской, и — сладким — сном. И конкретно сейчас это был последний шанс, раз уж больнее уже не будет, хотя бы раз, разочек, попробовать передать это чувство не прикосновением, не взглядом, не дыханием и не стоном, а словами:       — Осаму, я...       — Акутагава-кун, — его голос прозвучал холодным церковным колоколом, совершенно возвышенным, но тяжёлым и леденящим каждую частичку внутри. Эта длительная пауза давила замершего юношу бесчувственным взглядом, осуждающим и унижающим. Отвергающим. — Пора взрослеть.       Акутагава смотрел молча. Снизу вверх. Дазай — наверху — равнодушно наблюдал. В сердце у обоих кололо и холодило. Ком в горле разделялся ими, но Осаму не подавал виду.       Рюноске поджал губы и сделал шаг назад. Его ждал самолёт. Он скрылся в толпе довольно быстро.       Осаму вновь ощутил себя ребёнком. Жалким, маленьким ребёнком, который сам же совершил глупость и сам же из-за её последствий заплакал в чувстве безысходности.       Они будут мечтать забыть это, как плохой сон. Но мечты — это всего лишь мечты, в чём они только что и убедились.