Может, когда нибудь..

Каменные стены пропитаны тоской и скорбью от предыдущих владельцев этого дома. Солнечный свет, попадающий через тусклые шторы комнаты, освещает ее и заставляет напомнить все события происходящее здесь. Ничто не вечно, но человеческая память и искусство единственное, что сможет сохранить это «вечное» еще на несколько веков. В этой комнате зарождалось многое. Бесчисленное количество воспоминаний держат и не дают покоя наследникам этого дома, мучая загадками и неясностью. В глазах Осаму все выглядело куда иначе. Перед ним красовался луч света среди душ людей. Смычок медленно ходил по струнам виолончели, издавая приятный звук давно забытой классической музыки. Помятые листочки с рукописью Федора были в руках у Дазая. Он пытался понять шифр музыки, разглядывая каждый крючок, палочку, написанные тонким карандашом. — А что это за нота? Покажи. — лицо Федора сменялось усталостью и злостью. Ему приходилось останавливаться и показывать Саму, как играется та или иная нота. — Дай мне спокойной отыграть Шостаковича. — на этот раз Достоевский сыграл ноту быстро, и продолжил водить смычком по струнам, играя одно из произведений-фаворитов в списке всех произведений. Сделав минутное молчание, личико Саму расцвело улыбкой. Улыбка была, скорее злобная и язвительная, ее нельзя было назвать обычной, которую мы привыкли видеть. — Я не успел, Феденька. Повисла тишина в заброшенном каменном здании. Априори понятно, что эта фраза будет иметь за собой не самый лучший окрас. Дазай пытался додумать окончание фразы собеседника, все так же растягивая улыбку на своем лице, в знак вызова. — Сядь на мое место. — резким тоном проговорил страший и встал со своего стула, держа в руках виолончель. Тот даже не успел ответить, как был придавлен к стулу, а сверху прижат виолончелью. — Я научу тебя играть Шостаковича. — на лице Федора расцвела злобная гримаса. Улыбка сопровождалась тихим смехом, а вокруг атмосфера стала довольно напряженной. Сказать, что этого Осаму не предвидел нельзя. Несложно догадаться, что сможет сделать Достоевский в порыве злости. — Интригуешь, жду не дождусь. Федор взял руку Дазая и принялся выставлять нужную конструкцию из пальцев. — Держи пальцы так, а теперь играй. — Федор резко и без объяснений принялся водить пальцами Осаму по струнам, параллельно двигая смычком. Мигом неприятная боль проникла сквозь кожу, заставляя парня скривиться. — Федор! Зачем ты давишь.– пальцы парня снизу были сильно вдавлены в струны. Они ныли и заставляли парня шипеть. — Ты играешь, а не разговариваешь. — Достоевский еще сильнее вдавил пальцы Дазая в струны и на них стали появляться красные следы, переходящие в царапины. То, что происходило дальше, стены будут помнить еще долго. Крики, сменяющие на мольбы, сливающиеся с музыкой виолончели звучали великолепно по мнению Федора. Достоевский помнил каждую ноту и наизусть играл произведение пальцами Осаму. Кровь постепенно стала появляться на струнах инструмента, а музыка вместе с душераздирающими криками Дазая заполняла помещение. Пальцы потеряли чувствительность, боль навязывала парню свое существование и заставляла кричать и страдать как морально, так и физически. Капли крови капали на пол, а пот выступал по всему телу Саму. — Осаму, ты умничка, нужно поиграть еще раз. Я хочу, чтобы ты выучил это произведение. — пальцы в скором времени превратились в нечто, похожее на ободраное мясо вместе с кровью, стекающая вниз. Слезы выступали и текли по щекам парня, пока Федор радостно напевал мелодию и отбивал такт ногой. Кровь попала и на руки Достоевского. На половине произведения, парень остановился и посмотрел прямо в глаза юноше снизу. Тот был в истерике и в жуткой панике, не говоря уже об внешнем состоянии пальцев. Федор резким толчком заставил тухлое тельце снизу облокотиться на стул, уронив свой инструмент, а сам встал позади юноши. Он поймал нотку возбуждения и азарта, чувствуя чужую кровь на своих руках, параллельно слушая всхлипы Саму. — Осаму, ты прекрасен, как и твое человеческое нутро. — шепотом сказал тот, проводя губами по щеке Дазая, тихо смеясь и вдыхая в себя запах юноши. — Благодаря тебе, мой вечер выдался изумительно веселым и великолепным. — все таким же тихим и низким голосом проговорил Достоевский, спускаясь губами ниже, ближе к шее, а после чуть прокусил сладкую кожу, оставляя маленький след, кой пропадет через время (оставлять обычный засос было опасно). Сказать, что мысли Дазая бегали от одной стороны в другую, создавая общий хаос в голове — ничего не сказать. Лишь на спасение хотелось надеяться, но его априори не будет, как и хорошего конца. Ледяные окровавленые руки обвили теплую шею Осаму, словно холодная чешуя змеи вцепилась в тонкую кожу юноши, надавливая все сильнее и сильнее. — Ты дороже любой бесценной вещи, кой считают драгоценным и придают огромную значимость. Но в тебе я вижу только твое уродливое нутро, а глубоко внутри, среди нитей хаоса — твою душу. Так скажи мне, Саму, ты еще хочешь задавать себе вопросы про свой настоящий человеческий облик? *** Листва шуршит где-то в далеке, а ветер ведет за собой несколько оторваных листков, создавая картину осени, как в настоящих сказках и в представлениях людей. Ночь накрыла весь город в дремящую тишину, а на улице не было слышно ни одной одникой души. Медленно открывая глаза, юноша стал ощущать себя на мягком матрасе, вокруг своей комнаты. Больше не было тех белых и каменных стен вокруг, давящих куда-то в глубь себя, создавая неприятные ощущения. Больше не было скорби и боли, только чувство опустошения облегчало тельце Осаму. Все тревоги в миг развеялись. Медленно отрывая тяжелые руки с матраса и посмотрел на них, на лице Дазая виднелись все те же подтеки с маски радости, сменяющие усталостью. Это был всего лишь очередной кошмар.