Plastic bones

Soak all of my clothes in holy water And drown them like a crying son Drown them like a crying daughter Praying in the night to the angels of porn Nails in their wrists and knees on the floor Great lakes full of cum extracted from everyone Nicole Dollanganger — Angels Of Porn

      У нее нет имени — нет и не было, как только она отреклась от своей телесности и продала мясную оболочку, оставив себе только ломкую, тоненькую душу. Иногда она любит называть себя Лилу, чуть реже — Луна: оба этих имени кажутся искрящимися, летящими, как будто они отрываются от пальцев и разбиваются бриллиантовыми капельками о пол. Имена-однодневки, бабочки, которые смотрятся красивее под стеклом с проткнутыми иголочкой внутренностями. Она такая же лёгкая и невесомая, как будто ее сейчас унесет ветром, а потом развеет над городом и она опадет бледно-розовой пылью на лица людей. От нее отлипли все человеческие мерзкие детальки, как присосавшиеся к телу пиявки: больше нету мерзких кровавых кишок, да и самой отвратительно красной крови, которая так некстати смотрится под кожей в венах. Не осталось неровных бугорков родинок и сосков. Пальцы ног словно срощены вместе, как ноги у детских кукол — они не полностью принадлежат ей, как и все части такой прекрасной, совершенной металлическо-пластиковой оболочки. От старого тела остался только отвратительно-органический мозг — склизкий, занимающий чересчур много места в обновленном сверкающем черепе. В пластиковые части нового тела навеки влит глиттер серебристых и розовых оттенков. Это совершенно новый вид жизни — в бесплотной душе, которая может дотронуться до тайн мироздания без тягости, подаренной ей давящей плотью.       Таких, как она, называли героинями нового века — отдавшими свои ненужные тела тем, кому они действительно были нужны в виде пищи. Выращивание скота стало куда более проблематичным, а человеческое мясо не слишком отличалось от него по вкусу. Для многих новые, куда более совершенные тела или их части были практичнее, удобнее, да даже банально красивее старых — испещренных шрамами, родимыми пятнами, требующими сбривания волосами и неровными, желтеющими ногтями. Мало кто заходил так далеко, как она. Мало кто полностью заменял свои отвратно родные телесные оболочки на божественные коконы из искусственно произведенных материалов, хотя сложно было найти того, кто не заменил хотя бы маленькую частичку себя на сверкающую металлическую конструкцию. Лилу чувствовала себя сильнее и выше их, как будто блестящая жидкость в венах помогала ей стоять на ногах куда лучше устаревшей крови. Весь их гомон о торжестве прогресса и движении вперёд был пустым перезвоном слов — они не решились на то, что сделала она. Смотреть каждое утро в зеркало наконец было приятно. Вместо забитого недочеловека с ломкими конечностями в нем теперь жил сверхчеловек. Что делала ее зеркальная близняшка, когда она уходила из дома? Глупый вопрос. Наверное, занималась тем же, чем и она, но в зеркале, так же тускло сверкая шарнирами. Иногда глубокой ночью, когда людям старого образца следует спать, дабы несовершенно перезаряжаться, она любит рассматривать прозрачные пластиковые части тела под лунным светом. Большинство вставок из пластика нежно-розовые и полупрозрачные, и из-за этого кажется, что в трубках венозаменителей текут розовые реки сиропа. Или, может, это просто розовая вода — такая же нежная, как сама Лилу. Невесомая, с едва заметным запахом, остающаяся на языке лёгким привкусом лёгкости. Полупрозрачное облако. Иногда кажется, что если бы она прошлась босиком по снегу, то не оставила бы в нем ни единого следа.       На шее сверкает серебристым металлом шарф с тремя синими шестиугольниками — эмблема HIVES. Тысячи ячеек, готовые к заполнению желающими использовать металл в органических целях. Она любит чувствовать, как сохраняющие первозданную органическую теплоту сухие руки сжимают ее запястья и водят пальцами по металлическому покрытию. Нравится, когда в нее входит мягкий по сравнению с металлом, но такой теплый член, и она чувствует каждый сантиметр этого, хотя давно уже не умеет кончать. Нравится, когда кожаные губы прижимаются к пластиковым, а мускул языка скользит в ее обитую не то силиконом, не то каким-то другим материалом ротовую полость и исследует уже-не-человеческую частицу ее самой. Зубов у нее давно нету — все звуки воспроизводятся с помощью встроенного в заднюю стенку горла водонепроницаемого динамика, но привычка шевелить губами при разговоре осталась. Людям это нравится. Она кажется им такой миленькой, такой похожей на них. Если бы они только знали. Внизу у нее все так же две дырки — силиконовая вагина с отсеками для сбора спермы и выделения искусственной смазки для живых членов и порт для кабелей полностью модифицированных… нет, не людей, просто личностей. Обычно к работницам категории В3 — полностью модифицированным — приходят именно они. Ещё где-то там, за рядами одинаковых белых стен, есть В1 и В2 — частично и наполовину изменённые — и В4, безвольные роботы, созданные исключительно для удовлетворения потребностей людей и иных с человеческими потребностями, но Лилу о них предпочитает не думать. Зачем, если можно закрыться в прозрачном розовом шарике своих мыслей и никогда оттуда не выходить, бездумно рассматривая шарнирное тело? Через призму новых глаз мир всегда кажется искрящимся и лёгким, как будто она далеко от него, за тысячи километров в воображаемом металлическом мирке своего тела. Она редко выходит на улицу — все равно там нет ничего, о чем она не знает — и редко разговаривает с другими работницами HIVES, разве что о самых глупых мелочах. Люди снаружи снисходительно называют таких, как она, пчелами, но она предпочитает звать себя бабочкой. Клиент — он называет себя Даг, но она уверена, что это ненастоящее имя — неловко переминаясь с ноги на ногу и вертя глазами-камерами в разные стороны, стоит в дверном проеме, позволяя неровному свету расчленять его на светлые и темные части. Лицо — серебристая маска без какого-либо выражения, как в «Марсианских хрониках». Слишком старая книга для настолько обновленного существа. Все тело покрыто тусклым, слегка побитым металлом, в отличие от Лилу — у нее столько пластиковых вставок, что через них можно увидеть тоненькие нежные кости из сплава. Она так хочет их потрогать, открыв какой-то тайный отсек, докапываясь до самой глубинной части себя. — Чего ты стесняешься, Дагги? — ее голос не слишком милый, просто течет, как вода, из полуоткрытого рта, и кажется настолько же отрешенным от мира, как она сама. — Подойди ближе, я не буду смотреть, если хочешь. — Тебе не кажется, что все это… Неправильно? — обрывающимся голосом спрашивает он, дрожащими руками расстегивая рубашку. — Мы идём против Божьего замысла, отрекаем подаренные им тела и делаем вид, что все это нормально. Понимаешь? — Ты сам можешь стать своим богом, — шепчет она, разглядывая маркировку на одном из шарниров Дага. В3-40976. Слил улучшенное тело с душой позже, чем она, и уже жалеет. — Прямо здесь, со мной. Ты что, в первый раз это делаешь? — Ну… Я только по-старому… — бормочет Даг, расстегивая штаны и доставая из них кабель — усовершенствованную версию чрезмерно мясистого члена, на который Лилу точно не хотела бы сейчас смотреть. Теперь все кабели и порты одного размера, чтоб у модифицированных не рождалось ещё больше глупых комплексов, мешающих разглядеть новую жизнь во всех тусклых, но таких завораживающих цветах. Лилу кажется, что раньше он был азиатом — слишком маленькие разъемы глаз, через которые сложнее увидеть мир в полном качестве. Сохранил дефективный атрибут из старого тела без какой-либо на то причины, в отличие от действительно совершенных. Из динамика в стене льется музыка — что-то слишком старое, начало века, не позволяющее полностью войти в новое, более правильное время, удерживающее Лилу на месте камнем. Звук дрожит в нестабильном воздухе, и на одну секунду все кажется кристально чистым, от малейшей пылинки до давящих белых стен и синеватого цвета галогенных ламп. Лилу вдыхает его, как школьники в подворотнях вдыхают искусственно произведенные наркотики, и старается представить, как она исчезает, растворяясь в молекулах кислорода и азота. may the god of me protect my soul as i stay a little while longer in this dusty rabbit hole to sing my song chained onto your bed Даг неловко держит короткий сероватый кабель в руке, словно не может привыкнуть к плотной текстуре и тяжести — это не вызывает у нее совершенно никаких эмоций, даже отвращения — и внезапно резко вводит между раздвинутых ног Лилу. Через тело в один момент проходит электрический разряд — буквально. Электроны копошатся в ее теле, как опарыши в трупе, проедают хода через хитросплетения проводов, щекочут те части, о которых она не догадывалась в другие бесцельные секунды своей жизни, и добираются до костей. Она представляет, что тонет в розовой воде с блёстками, захлебываясь ей и принимая литры жидкости в давно уже несуществующие лёгкие, как будто это твердые члены совсем уж извращённых клиентов. Жидкость обволакивает ее тело, но в подернутой дымкой фантазии нет и быть не может короткого замыкания. Остаётся только медленный спуск ко дну, ускоренный металлическими частями корпуса. Под танцующими в мутной воде солнечными лучами, отражающимися от миллионов переливающихся кусочков микропластика, нет ни прошлого, ни будущего. Только непрерывный обмен электроэнергией, который может закончиться и начаться заново когда угодно. Оргазмов во время этого никогда не бывает, каждый момент электрической пытки наслаждением и есть маленькая частичка оргазма. Кусочек потертой на тёрке кожи. Перед глазами проносятся лепестки лотосов, закаты и рассветы, потолки криогенных камер и оторванные от тел шарнирные руки одинакового бледно-розового цвета. Как молочный коктейль или измельчённые в блендере органы. Все равно она уже никогда не сможет ничего из этого проглотить. Самые старые модифицированные умели — глотали литры топлива для того, чтобы двигаться, совершать самые простые действия, ослабевая от нехватки дурно пахнущей жидкости. Они были отвратительны, и далеко не из-за преследующего их запаха бензина. Привычка что-то поглощать для поддержания жизни была слишком низменно-человеческой, слишком телесной, как члены семьи, которых ты обязан уважать не из-за действий и отношений к тебе, а из-за кровного родства. Новые модели должны были только заряжаться. Мысли замедляются, как вращение Земли вокруг собственной оси за миллионы лет. Даг что-то бормотал, прикасаясь своей холодной металлической кожей к ее собственной, но Лилу даже не хотелось его слушать. Что-то о несоответствии новых тел душе, об игре в богов, о продажности и фальши. Она просто закрывает вечно работающие глаза, погружаясь все дальше… дальше… дальше…       Час пролетел куда быстрее, чем могло показаться.

***

      Ночная луна белеет капелькой спермы на черной простыне неба, пока Лилу лежит на кровати, свернувшись пластиковым калачиком, как деталь огромного механизма. Белые канекалоновые волосы падают на лицо, прикрывая глаза и попадая в рот. Разъем для зарядного устройства в шее заткнут потёртым кабелем, подключенным с другой стороны к USB-устройству через разъем на более широком его конце. Где-то внутри резиново-пластиковой оболочки — мелкие проволочки, сплетённые в хитроумную прическу, пронзают пространство, специально чтоб добраться до самого мозга. Телу из пластика и металла не улететь в другой мир с подачи искусственных порошков — нос такой же декоративный, как и тонкий пух волос. Нужен лишь для того, чтобы новые тела модифицированных не слишком отличались от старых, но при этом были их лучшей версией. Лилу мягко улыбается, чувствуя, как сотни тысяч звёздочек текут по телу, застревая в местах скопления проводов, касаясь венозаменителей и нежно-нежно поглаживая мозг. Если полностью хорошей быть невозможно, то зачем вообще стараться? Шарниры на пальцах мягко подрагивают, как ноги собак во сне. Где-то там, за стенами, обласканными неоново-голубым светом, люди копошатся, как муравьи, ужасные в своей простоте и углеродной мягкости. Жаль, что мерзкий мозг нельзя выцарапать из черепа и съесть ложечкой, как мягкое мороженое, чтобы полностью металлизироваться и превратиться в памятник истории, покрытый розовыми кусочками конфетти. Комнатка плывет перед глазами и сжимается, приобретая розоватый оттенок, несмотря на непрекращающееся голубое освещение. Лилу опять чувствует, как мягко звёздочки ее уносят и укладывают куда-то туда, куда никогда не ступит ни один человек своими отвратительными ногами с пальцами. Розовое свечение обволакивает ее, пока блёстки ползают внутри и нежно целуют аккумулятор. Все тело будто покалывает мелкими иголочками, которые вместо боли приносят одно лишь удовольствие. Сейчас, скрыв хрупкое тело слоем нежно-розового одеяла и обдолбавшись электронными наркотиками, она чувствует себя невероятно милой. Она забыла, когда в последний раз что-то к кому-то чувствовала — наверное, этот дар ушел вместе с мясом и костями — но так хочется поиграть сейчас в любовь, чтобы не отключаться от флешки и не подключаться к зарядному устройству в одиночестве, чтоб потом перейти в спящий режим. Остатки ее личности и интересы растворились в спирте метаморфозы. Лилу не знает, кто вообще может полюбить — или притвориться, что любит — пластиковую шлюху, которая восхищается своим телом больше, чем может восхищаться человеком, и специально носит растянутые свитера, чтоб любоваться контрастом огромной одежды и худых конечностей, но представлять никогда не вредно. Поэтому, пока звёзды ещё плывут в полуприкрытых глазах, она представляет. Пусть его зовут Эндрю. У него бледная кожа и светлые волосы, а глаза голубые, почти как фотоэлементы в глазах модифицированных. Под носом пробивается щетина, а улыбка, несмотря на наивность, напоминает звериный оскал. Кожа гладкая, без лишних волос и родинок, единственная модификация — металлическая ладонь; традиционалист. Он лег бы сзади, зарылся носом в ее волосы и шептал бы без конца, нашёптывал бы красивую сказку об их жизнях, вырисовывая пальцем узоры на металле и дыша в ухо теплым углекислым газом. В полудрёме — если это, конечно, так можно назвать — Лилу улыбается, почти чувствуя невесомое прикосновение его пальцев. Жаль, что этот собирательный образ самых красивых ее клиентов нереален. А впрочем, кого это волнует? Она достаточно совершенна, чтобы самостоятельно утонуть в пучине сверкания, не утягивая за собой кого-то ещё.       А ночь все тянется и тянется.