кладбище самолетов

      Арсений пришел последним. Антон отчетливо помнил, как радостно его встречал Дима, приобнимая слегка и провожая в гостиную к остальным гостям. Небольшая группа из общих знакомых, прошедших вместе огонь, воду, медные трубы, общую поездку на машинах до другой страны [а это опыт незабываемый] и прошагавших кризисы взрослой жизни рука об руку друг с другом и банками пива по скидке. Именно поэтому никто не хотел признавать, что в душе остается ребенком до сих пор; но в кругу близких друзей ситуация кардинально менялась.       Так вот Арсений сюда втерелся пятым колесом в телеге, абсолютно чужой и ненужный. Как сначала подумал было Антон, шепча Журавлю о своих мыслях. Слишком новичок был яркий, позитивный. Представился эпатажно, оказался меломаном, говорил красиво, рассуждал интересно — внимание умел сосредоточить на себе полностью.       Шут — подумал Антон, сжимая в руке банку светлого и чувствуя скапливающееся раздражение в кончиках пальцах, сильнее давящих на алюминиевую поверхность. Каждый глоток проходил саднящим ежом по горлу, нога нервно дергалась, а взглядом с пресловутым Арсением Шаст почему-то начал встречаться чаще. Черт.       А что еще испытывать, когда забирают твою роль?       Арсений светился весь, и Антон видел в нем свое отражение. Только его лицо почему-то покрылось незаметными ранее трещинками, расходящимися во все стороны паутинкой. И это саднящее чувство в груди стало давить физически, перекрывая кислород;       Шаст вышел на балкон сразу после игры в ассоциации. Арсений задал вопрос, как вы ощущаете себя прямо сейчас. Антон пробубнил «как падающий самолет», и этот тамада услышал, но виду не подал. Просто почему-то под столом ненароком задел антонову голень своей, и Шаста затошнило. От себя или от этого жеста человеческого добродетеля — непонятно.       Июльский вечер пах приближающимся дождем, свежей краской с улицы и горечью сигареты, оседающей на языке. Антон сжимал и разжимал запястье, всегда так делает, когда нервничает; и не может для себя понять, почему этот выскочка вызывает столько непонятных эмоций.       Дверца балкона хлопает где-то за спиной, задергивается москитная сетка и рядом возникает предмет размышлений Шаста. Арсений — зажигалка, а сейчас мгновенно потух от одного дуновения влажного порыва надвигающихся грозовых туч. Он молча глядит на расстилающиеся в ряды хрущевки напротив, на грязные окна и в голове, Антон в этом уверен, придумывает новую идею для раскрашивания этих серых островов бетона. Шаст предлагает сигарету, но тот отказывается, отодвигая подальше от себя, словно заразиться может. Антон понимает — значит бросил недавно только. И почему-то от этого улыбается, засовывая пачку поглубже в карман джинс.       — Почему ты сказал падающий самолет? — Арсений не поворачивается, но по голосу слышно, что он в искреннем недоумении.       — Стрыкало люблю, — Антон издевается, но не может заглушить эту прореху вытекающего яда и обиды. Абсолютно беспочвенной.       — Тогда у нас с тобой диалог определенно не лучше дешевой драмы, — и смеется, не замечая недоумевающего лица Шаста. И смех у Арсения тоже искренний. Антону становится слегка стыдно. Только слегка.       — Да просто так сказал, не думал, что кто-то услышит, — тянется было за второй сигаретой, но передумывает, — не цепляйся к словам, Арсений, и жизнь будет проще.       — Как раз наоборот - она будет скучной, Антон. Цепляйся к словам и так, возможно, докопаешься до истины, — и устремляет свой внимательный взгляд куда-то в висок Шаста, словно дырку там просверлить пытается. Антон это чувствует и все-таки достает вторую сигарету. В груди все равно что-то неудержимо рвется.       — Лишняя морока, Арс, — имя сокращается как-то само собой, и Шаст внутренне четвертует свою доверчивость и расслабленность. — Зачем строишь из себя добрячка? Люди тебе спасибо не скажут, максимум пошлют куда подальше.       Арсений хмурится, Антон это краем глаза замечает и чувствует внутреннее удовлетворение. Сказал то, через что сам прошел, так пусть этот оптимист прочувствует горечь похуизма. И откуда взялась вся эта агрессия, понять бы. Вторая сигарета испаряется быстро и незаметно, а Арсений так и не заговаривает снова. Затем было набирает воздух, но его прерывает гром вдалеке и первые капли дождя, и он молча уходит с балкона в комнату к ребятам.       А теперь Антону стыдно не слегка. Ебаная саморефлексия.       Шаст заходит обратно спустя еще пять минут разглядывания убегающих детей с площадки и весело орущих на обрушившуюся непогоду. Компания разбрелась по отдельным местам, уступая шумным дебатам приятную тишину и бормотание вполголоса. Антон ищет взглядом Арсения и находит того рядом с Журавлем. Видно, что парни не особо увлечены диалогом, но приятно иногда поболтать ни о чем. Антон рефлекторно распрямляется, встречается взглядом с Димой и улыбается. Слегка отпускает.       Как только Шаст приближается, Журавль неожиданно вскакивает и уходит на кухню к Максу и Сереже. Арсений сверлит взглядом Антона, но враждебности в нем нет. Обиды — тоже. Скорее сочувствие.       — Ну что, передумал или будешь дальше сыпать мне соль о бессердечных людях? — и улыбается. Лис.       — Ладно, ладно, раскусил, — Антон садится напротив и выставляет руки в безобидном жесте, — не все люди бессердечные, так уж и быть. Но я от своих слов не откажусь. И это, извини? — получается полувопросительно и неловко, но Арсению и этого достаточно.       — Так чего ты, получается, Стрыкало слушаешь?       И Антон тоже смеется. И хоть что-то все также назойливо скребется в груди, это кажется не такой тяжелой ношей. А Арсений все же зажигалка, и Шаст вполне может гореть рядом с ним. И никто никого не затмевает.