Согревая тьму

      — Господин! — в банкетный зал запинаясь и падая вбежал маленький зелёный гоблин с бородавчатыми ушами и свиным пятачком.       — Хм…       — Господин! Господин, Великий князь тьмы!       — Да что такое?       — Беда, господин…       — Что, опять демоны с цепи сорвались?       — Никак нет, Господин! Хуже! Снова в мире людей кто-то прорвал мантию между мирами!       — Черти тебя дери… — сказал Великий князь, устало потирая лицо. Вся усталость тёмного мира отразилась на его бледном лице. — Да сколько ж можно?! Уже начали латать?       — Так точно! Сотня чернокнижников трудится, не покладая седых муде… сил. Но прорыв обширный, как бы чего не вышло…       Небрежно брякнув золотым кубком о мрамор, князь нехотя поднялся из-за стола, плотнее кутаясь в чёрный бархатный халат. При каждом его движении покачивалась сотня свисающих по краям ворота бисерных висюлек, причудливо шелестя при ходьбе и отблескивая такими же тёмными гранями. По гордо расправленным плечам и спине струился чёрный шёлк волос, что доходил до пояса. Лицо Владыки было мрачным, прерванная трапеза совсем не приносила радости, так ещё и блюда теперь грозили остыть пока князь будет решать проблемы, что не в силах оказались решить придворные чернокнижники. Его брови почти сошлись в одну линию.       — Где прорыв?       — Так… прямо возле замка, Непревзойдённый князь… — растерянно проговорил гоблин.       — Вовсе ошалели, смертные? В нужник им портал не открыть? Вот хлебнут дерьма тогда сполна!       Великий и Непревзойдённый князь тьмы Генерис, единственный в своём роде, раздражённо одёрнул халат и еще быстрее зашагал к выходу из банкетного зала и из самого замка. Чем ближе он подходил в тяжёлым дубовым дверям, отделявшим большой зал от двора, тем громче звучали проклятия и слышна была суматоха и даже звон стали. Похоже в этот раз дело приобрело не шуточный поворот.       Стоило движением руки, что была тонка подобно женской, но по силе что кипела в ней, и не сравнить и с полчищем демонов, распахнуть двери, как взору князя предстала картина… три десятка чернокнижников без чувств валялись на земле, подобно мешкам с конским дерьмом. Оставшиеся пытались работать за почивших братьев. Тараторили заклинания и латали разрыв в мантии миров своей магической силой, что словно чёрный протухший кисель лилась из их скрюченных пальцев и соединяла края, будто могильная игла шила по воспалённой ране.       А на той стороне виднелось простёртое поле битвы, где бравые воины сражались с прорвавшимися духами. Святые служители людского мира, отважные паладины сокрушали их своими мечами и копьями, не жалея своих сил и жизней, пока маги вливали свою силу пытаясь расширить разрыв. Но их сила не была похожа на чёрную жижу, магия их лилась бело-золотым светом из рук, согревая и залечивая материю.       — Тьфу… — Князь раздражённо сплюнул, когда один из призраков вцепился в светлого мага людей и отгрыз голову. — Кровожадные звери… не отёсанные болваны, — приговаривал непревзойдённый пока закатывал рукава и собирал силу на кончиках тонких пальцев.       Оставшиеся в сознании чернокнижники, раскрыв рты, причитали воочию узрев силу господина, что, не дрогнув ни одним мускулом и даже не вспотев, штопал невидимой иглой края мантии, затягивая нить что шла из самых кончиков пальцев, светясь алым. Словно кровью пропитанная нить быстро затянула портал, но в самый последний момент через него кто-то проскочил. Огромный кровожадный призрак нёс в своих лапах паладина, чей доспех был на половину сломан. По другую сторону призрак, развеянный тёмной энергией, исчез и тело паладина упало с высоты молодого дракона в холке.       — За какие грехи мне это?.. — обречённо выдохнул князь и, заслышав шуршание свитка где-то сбоку, недоумённо обернулся, воззрев на зеленого коротышку, что собирался зачитать список «заслуг», но, наткнувшись на испепеляющий взгляд господина, небрежно вышвырнул свиток в кипящую лавовую реку, что опоясывала замок Владыки.       Тем временем паладин продолжал лежать в отключке, даже здесь, в царстве тьмы и греха его божественный доспех сиял золотом, а белые одежды под ним были лишь слегка заляпаны пылью и кровью. Князь подошёл чуть ближе, разглядывая пришельца.       — Прикажете добить, Господин? — Гримм, зелёный гоблин, что прислуживал ближе всех к господину, подошёл и пнул бесчувственное тело.       Князь задумался на секунду, но поступил, как и всегда, когда пришельцы попадали в его владения, махнул рукой раздражённо и пошёл прочь.       — Оставь, сам сдохнет. А не сдохнет, так местных достанет, и они его сами сдохнут. Я слово дал, слово держу.       Уточнять какое такое слово дал Великий князь тьмы, скромному Гримму не было нужды. Не сосчитать сколько десятков или сотен лет назад в первый раз попал такой вот паладин в его владения и был силён он до того, что молодой тогда ещё Владыка едва справился с ним. На смертном одре воин ухватил князя за рукав, не давая покинуть место битвы и оцарапал святым крестом что был надет на нём, полоснув по запястью. Из пореза того без конца лилась кровь, кроваво-золотым потоком, вместе с магией и силой покидая тело князя. И рана та не исцелялась ни магией, ни заговорами. Взвыл тогда князь:       — Ты что сотворил со мной?       Паладин лишь слабо улыбнулся, радуясь, что затея удалась.       — Это проклятие твоё теперь, отродье демоническое, ты будешь жить, пока не будешь убивать ни одной живой души людской. А только отнимешь жизнь, как рана снова откроется и вся жизнь бессметная утечёт сквозь пальцы твои…        И там и издох.       Рана на запястье с трудом да закрылась, но проклятие осталось жить вместе с князем. Как не пытался не смог он снять с себя проклятия, не смогли и все его подданные. Оно и понятно, они уступали ему по силе и уж если самому князю не удалось, им и подавно. Рана затянулась, когда в отчаянии тот выкрикнул не своим, хриплым голосом, что не убьёт ни одного из мира людей. Лишь тогда сила вместе с жизнью перестала вытекать и края раны сошлись, оставив на память золотую тонкую полосу на правом запястье владыки тьмы. С тех пор если и случалось, что в его маленький уютный ад попадали пришельцы он их не убивал, но и не помогал, бросал на волю судьбы. Кто-то выживал и смирялся с участью, оставаясь жить тут же. Кто-то нарывался на проблемы, пытаясь одолеть всех и вся и погибал, но то была не вина князя и проклятие его не трогало.       Задумали так воины света извести великое зло, да просчитались. Откуда же было знать им что Князь тьмы не нарушит слово и проживёт ещё долгие годы, латая дыры в мантии, коротая дни в замке.       Не исключение и этот пришелец. Должен был быть…       — Ну вот, всё остыло уже, и стало не вкусным… — ворчал Владыка, удаляясь в свой замок и собираясь вернуться к прерванной трапезе. На кончиках пальцев ещё подрагивала магия, капля за каплей рассеиваясь по велению своего хозяина.       — Не гневайтесь, Великий князь, сию минуту прикажем подогреть в адском пламени…              И, казалось бы, живи себе да радуйся, всё вернулось в привычное русло. Да только не прошло после того памятного случая ни дня, когда бы в замок не приходили просители или не доставляли жалобы и хвалебные письма. И всё в честь того паладина, что не смотря на раны выжил и не плохо осваивался в тёмном княжестве. Доносы были самые разные и порой повергали в шок бывалого правителя. Пару раз паладин пробовал пробиться в замок, чтобы самолично одолеть лихое зло в лице князя, но за стену не попал. За каких-то пару недель святой воин успел подлатать и обустроить для житья старую лачугу на берегу смерть-реки, в которой до его прихода обитали обозлённые духи несправедливо убиенных. Посадил на цепь подле того домишки демонического пса, чтобы сторожил дом и нежить не пускал. Усмирил разбуянившихся орков, перепивших по случаю какого-то орочьего празднества. Помог вспахать и засеять поля в ближайшей людской деревеньке, в которой жили потомки первых пришельцев из мира людей. И вишенкой на торте, врачевал, помогая зачать детей местным ведьмам да кикиморам.       — Что он сделал? — князь от неожиданности выронил хлеб, что крошил в смерть-реку с балкона своего замка, подкармливая уток, от чего особенно большой кусок маковой булочки упал в воду и стая живых трупов с придушенным кряканьем поспешила отвоевать его у рыб. Река та текла с севера на юг, впадая в лавовую реку, что текла с юга на север опоясывая замок. В месте, где они встречались и вскипали высился пепельный мост ведущий к воротам.       — Приложил руки к брюху, руки его светом озарились и спустя две недели ведьма та понесла.       — Ты уверен, что он только руки прикладывал? — хмурить тёмные изящные брови вошло с появлением пришельца в привычку, того гляди меж ними проляжет глубокий карьер его дум, что одолевали днём и ночью, после рассказов о том, где успел насолить или наоборот подсобить воин.       — Не вели казнить, господин, не участвовал…       — А как он поля то засеял? У нас и полей то плодородных нет! Пепел один! — князь Генерис устало потёр виски, что ныли стоило чуть больше подумать о златовласом воине.       — Так всё руки его! Живодарящие! Прошёл по пеплу да руками поводил чего-то, — зелёный карлик помахал в воздухе руками, имитируя движения святого воина, — потом орков запряг, да и вскопал поле то, земля там черна да плодородна стала, местные уже засеяли. Песни о нём слагают, невест на выданье готовят.       — Живодарящие… — князь задумчиво отряхнул крошки с тонких бледных рук, вечно холодных и почти обескровленных.       — Я чего подумал, княже! Может он и вас излечит, руками своими? Снимет проклятие… Ай!       — Думаешь много, когда не надо!       Отвесив карлику оплеуху, князь пошёл прочь с балкона, по тёмным коридорам, мимо покоев, пустующих не одно столетие, сырых комнат и провалов бойниц. Не задуматься об этом он не мог, избавиться от проклятия ему хотелось больше всего в своей мрачной и без того жизни. Он справедливо считал себя самым неудачливым князем из всего своего рода, не успел он и столетия правления отметить, как попался на крючок этого проклятия, что заставляло его вести скучный образ жизни затворника. Какие же походы на людь, когда только и можешь что команды раздавать, ни мечом махнуть, ни стрелу пустить… Всё смерть ему одному. Но не славная, когда в бою отрубают голову или пронзают сердце насквозь, а долгая и мучительная агония. Только вот какой паладин будет помогать ему, Непревзойдённому князю тьмы? Посмеётся в лицо, а пуще того на копьё насадит, почуяв безнаказанность.       Но любопытство взяло верх и князь, облачившись в платья поскромнее, но всё такие же чёрные отправился прогуляться по окрестностям. Без призрачной короны и прочих украшений что отличали его от любого другого хмурого ходячего мертвеца, он чувствовал себя раздетым, потому оставил серебряные браслеты на руках, что так элегантно скрывали золотую отметину, оставленную святым оружием.       Поиски пришельца не затянулись надолго, стоило перейти бревенчатый мост через смерть-реку, которого, он готов поклясться, здесь раньше не было, как его взору предстала удивительная картина. Вооружившись лопатой и стянув на макушке светлую копну волос, воин света высаживал вдоль реки деревья. Да какие! Яблони молодильные, что росли сотни лет назад, но загнулись и ссохшимися ветками, походившими теперь разве что на коряги. Яблони те не цвели никогда одновременно, лишь одна давала отливающие золотом плоды, отведав которые можно было вернуть ненадолго былую молодецкую прыть или избавиться от болезни.       Сейчас же паладин с одухотворённым лицом высаживал сухие коряги в глубокие ямы, присыпал землёй и с какой-то чарующей нежностью поглаживал ветки, что-то тихо приговаривая. На глазах Непревзойдённого князя ветки под его сильными большими ладонями оживали и наполнялись соками, распуская листья. От увиденного его брови вмиг поползли вверх, а рот раскрылся, непроизвольно охнув и привлекая внимание.       — Что б мне вороны селезёнку выклевали…       В тот момент обернулся паладин и завидев на берегу незваного гостя слегка напрягся, но не приметив у того меча, кинжала да хоть какой палки, что могла послужить оружием расслабился и приветливо улыбнулся.       — Доброго дня, господин!       От слов паладина князь напрягся, мысленно похоронив зародившуюся надежду на спасение. Всё же признал в нём князя? Тогда с чего такой елейный голосок, чего не сыпет проклятиями?       — И тебе… привет. С чего решил, что господин я?       — Так одежды у тебя не такие как у деревенских, богатые, да и со стороны замка пришёл. Значит обитаешь там, стало быть, не простых кровей, слышал водятся тут господа всякие.       Князь не без облегчения хмыкнул, стало быть, не понял, что перед ним сам князь тёмного царства.       — А ты смекалист… Только не господин я, так… в замке служу, работу кое-какую делаю.       — Тем проще, не умею вести всех этих бесед возвышенных, — улыбаясь от уха до уха он воткнул лопату в землю. — Как звать тебя?       Князь чуть призадумался, называть ли настоящее имя, но пораскинув что по имени то его никто и не зовёт, лишь титулами да регалиями, произнёс, срывая сухой колосок, один из тех, что рос вдоль берега:       — Генерис. А тебя?       — Виторий, но можно просто Вит! — подмигнул тот, опустившись на одно колено и утрамбовал землю вокруг последнего саженца и что-то забубнил, поглаживая ствол яблони. Та не заставила себя ждать, выпрямляясь и разбрасывая ветки в разные стороны, оживая и наряжаясь зеленью. Это была самая высокая и вкопана была чуть поодаль от остальных, с густой кроной и раскидистыми ветвями. Бутоны что тут же появились на ветвях едва задевали макушку могучего воина.       — Занятная силушка у тебя. Не врут значит слухи, про способности твои.       — Обо мне слухи ходят?       — Почти песни слагают, о воине пришлом, что поля гиблые оживил… — хотел что-то ещё добавить князь, да залюбовался на блики солнца, играющие на взмокшей груди и золотых прядях Витория. Даже не сразу сообразил, что солнца то не было за последние сотни лет и в помине в этих краях, его чёрной стеной закрывали хмурые тучи. А тут на тебе… светит, согревает ожившие яблони. От видений тёплых что-то в груди мрачного князя ёкнуло и больно кольнуло. Как будто рука холодная под рёбра забралась и сердце сжала, но лишь на миг.       Когда паладин обернулся, чтобы продолжить беседу на берегу уже никого не было, Генерис скрылся за порослями ядовитых колючек, стремительно уходя в сторону замка.       Спустя пару дней не вытерпел он и пришёл снова к той яблоне, что была лучше всех видна с его балкона, вновь облачившись в скромные одеяния. Волосы он никогда не заплетал, распускал чёрной рекой, издали его можно было принять и за девушку, тонкие черты лица и пухлая нижняя губа, прямой нос... Миловидное личико как подарок от маменьки заставляло бы, наверное, чуть быстрее биться сердца поклонников, если бы поклонники его не были бы давно и бесповоротно обращены во тьму, как и он сам. От живого в нём было лишь едва бьющееся сердце, вяло гоняющее кровь — расплата за силу что может смести и выжечь за раз не один десяток миров. Его дар и проклятие. Кожа его всегда была бела и прозрачна, не видела солнца и не тронута загаром, покуда и солнца в тёмном царстве не было видно. До последних дней. С того дня как распустилась яблоня солнце прорывалось сквозь тучи с завидным постоянством, заставляя нечисть испуганно озираться и прятаться по норам.       Вит обнаружился под яблоней, что-то задумчиво вырезая из кусков деревяшек, так что стружка сыпалась к его ногам, цепляясь за одежду. Он хмурил брови, приглядываясь к поделке, оценивая работу и потирая большим пальцем место, где собирался вырезать очередной узор. Генерис так и застыл, разглядывая его напряжённые плечи и ловкие руки, стоя на бревенчатом мосту. Дерево перил под его пальцами было горячим, должно быть нагрелось на солнце, от чего его пальцы казались ему ещё холоднее чем обычно. Огладив чуть шершавую древесину, он шагнул на берег, шорохом травы, что теперь зеленела повсюду, привлекая внимание воина.       — А… Это ты! Ну привет, — улыбка такая же широкая как и в прошлый раз растянулась на его загорелом лице.       — Здравствуй!       — Что ж ты ушёл тогда, даже не попрощался? — князь не ожидал такого упрёка, некому было упрекать его в невежестве до появления здесь пришельца, он, смутившись кашлянул в кулак, беря паузу для достойного ответа.       — Дел много было, князь у нас суровый, может и наказать нежели от работы отлынивать.       При упоминании о князе лицо паладина потемнело и нахмурилось. Неосторожными словами Генерис чуть снова не похоронил свои надежды, паника приподняла свою мерзкую голову.       — Князь значит… Подневольный ты что ли в замке? Долг у тебя перед ним какой не оплатный? — голос его стал чуть жёстким, слова словно с трудом давались, а дерево в руках заскрипело.       — Нет, с чего ты взял? Просто в замке сыто и безопасно, не то, что в лесах. — Он махнул тонкой рукой в сторону леса, что чернел неподалёку, в том лесу кишели лютые озлобленные твари и лишь из уважения к силе непревзойдённого князя не набегали на эти земли. — А наказать нерадивого слугу любой господин может, будь то Великий князь тьмы или помещик.       — Хм… и то верно, — чуть смягчился Вит. — но я бы на твоём месте лучше пошёл к помещику работать.       — Ну вот и иди, а мне и тут хорошо. — не то, чтобы слова его задели, но чего он ждал от святого воина, что он проникнется к нему доверием только от того, что в это землях люди могут спокойно жить по соседству с демонами и чертями? Глупый князь! Но Вит на его заявление лишь рассмеялся звонко и продолжил мастерить деревянную куклу.       Так шёл день за днём, князь продолжал приходить к яблоне и коротать время в компании святого воина. Тот мастерил свои деревянные фигурки, рассказывал истории из своего детства и юности, играл на деревянной флейте или давал уроки по завязыванию травинок в узел одним лишь языком. У Генериса вязать узлы совсем не получалось, но плести из сухих листов фигурки животных получалось, чем он и занимался, вечерами слушая мелодичный голос флейты.       И всё бы ничего, если бы однажды прощаясь его не окликнул Вит:       — Стой тут! Я сейчас…       Князь озадачено ждал его у моста, гадая что же мог внезапно задумать паладин. Но тот почти сразу вернулся, улыбаясь как-то по-другому, не так широко, как обычно, а чуть смущённо, прикусив губу. В руках у него был цветок яблони, что он только что сорвал с ветки. Генерис ещё не успел даже подумать для чего Виторию понадобился этот цветок, как почувствовал его горячие пальцы, заправляющие чёрную блестящую прядь за ухо и туда же вплетая ароматный бутон, нежно погладив бледную щёку.       Так невесомо было то прикосновение, что Генерис не сразу отреагировал, а когда понял, что ему не показалось его щёки впервые в жизни, запылали, наливаясь багрянцем, а сердце пропустило пару ударов и в отместку больно заколотило в грудь с удвоенной силой отстукивая мольбы о спасении прямо в рёбра. Дышать казалось было невозможно, как будто лёгкие сжались и отказывались набирать в грудь воздух.       Князь позорно сбежал.       Сбежал в свой замок, под защиту стен, упав на своё ложе и зарывшись в подушки, надеясь задохнуться и никогда больше не испытывать такого позора. Надо же, сбежал как трус последний, ни слова не сказав. Но в действительности лишь видел перед глазами мелькавший образ Витория, с его светло-карими, почти золотыми в сиянии закатного солнца радужками, смешливыми ямочками на щеках и широкую белозубую улыбку. И, конечно, его руки, сильные, с рельефными мышцами, перевитые венами, снимающие стружку, кажется, с самой его чёрной души. Такие могут расколоть череп пополам без особых усилий или крепко сжать в объятьях до рёберного хруста.       — За какие грехи мне всё это?! — стенал Непревзойдённый князь, мечась на кровати и избивая подушки, так что перья летали во все стороны.       Два дня ходил князь по своим покоям, отирая стены и поглядывая украдкой с балкона на яблоню, под которой невозмутимо что-то наигрывал на флейте Вит. К исходу третьего дня он всё же набрался смелости выйти к реке. Он ожидал что тот, мысли о ком изводили его всё это время сидит под кроной, вырезая или балуясь с травинками, сейчас возможно встретит его смущая улыбающимися глазами, но Вит дремал. Закинув руки за голову, он мерно посапывал в тени листвы. Генерис как можно бесшумно обошёл его и присел рядом на одно колено, разглядывая расслабленное загорелое лицо, такое молодое и красивое, не такое миловидное, как у самого князя, но привлекательное в своей мужественности.       Где-то вверху среди листвы резвилась птица, вспорхнув уронила с ветки яблоко. Крупное, налитое золотом солнца и древней магии, оно подкатилось прямо к его ногам, останавливаясь у подола. Генерис сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну. Золотые яблоки даровали лишние годы молодости и избавляли от болезней, но не избавляли от проклятий. В порыве он протянул к манящему плоду руку, тонкими длинными пальцами касаясь золотистой шкурки. На его ладони оно сияло лишь краткий миг, быстро потемнев и скукожившись, превращаясь в гнилой истлевший огрызок. Такова его суть… Перед глазами промелькнуло воспоминание, как он прибежал в комнату, прячась в подушки, яблоневый цветок выпал его волос, осев на покрывале. Тогда он тоже взял его в руки и белые лепестки осыпались пеплом.       Погрузившись в свои тяжёлые думы, он не заметил, что паладин что дремал рядом уже изучает его смеющимися глазами.       — Чего загрустил, господин?       — Задумался,– замешкавшись, ответил тот.       — О чём думы твои тревожные, что ты нахмурился так? — его шершавый от работы с деревом палец легонько ткнул в складку между бровями, заставляя расслабить лоб.       — О тебе…       Улыбка эта, бес его дери, расползлась ещё шире. Генерис сверлил взглядом его губы, не замечая, что тот изучает его лицо.       — Понять не могу, отчего все эти нежности? Не разглядел тьму, которой я пропитан или моё мужское начало? — князь сел прямо на траву, привалившись к крепкому стволу. То, как часто билось его сердце сейчас, когда он ждал что ответит паладин, наверное, было слышно и на другом конце поля. Его стук отдавал набатом в виски, заглушая пение птиц и шелест травы на ветру. Не могло оно лишь заглушить слова что произнёс Вит:       — Разглядел, почему нет? Я же паладин всё-таки, истинное зрение не утратил, и вижу, что сердце у тебя доброе и душа совсем не тёмная.       Тот привалился совсем рядом, обнимая ствол дерева одной рукой, а второй разворачивая его лицо к себе за подбородок, вовлекая в почти невесомый поцелуй, как будто прощупывая почву чуть захватывая пухлую губу своими. Настолько горячими были его губы и открытым взгляд что сбилось дыхание. Генерис облизал губы, пробуя поцелуй на вкус. Сладость мёда, горчинка травинки что до того жевал паладин и жар дыхания, заставляющий мысли путаться.       — И с девицей я тебя не перепутал.       Так и повелось, проводили они под той яблоней вечера. Генерис отогревался в лучах солнца и ослепительной улыбки паладина. В его сильных объятиях он находил покой и умиротворение, что раньше казались блажью. В ответ позволял целовать себя, то также нежно как в первый раз, то напористо. Губы ещё долго болели от жадных поцелуев, когда Вит в порыве страсти буквально сминал их и до треска натягивал ткань одежд.       Непревзойдённый владыка никогда бы не признался в слух, но его пьянила внутренняя сила, таящаяся в паладине. То чувство подчинения и отдачи другому, не менее сильному, если не равному, будоражила. А отдавался он ему без страха, страстно желая получить и впитать всю нежность его прикосновений. В первый раз это произошло в доме, где поселился паладин, чтобы не быть узнанным пришлось наложить на себя морок, иначе бы без неприятностей не обошлось, пришлось бы объяснять, почему жители деревни бьют челом перед простым слугой из замка князя тьмы. Изучая быт, что обустроил для себя Вит, скромное убранство комнат и ухоженный огород, что разбил за домом воин, Генерис глубоко внутри чувствовал себя чужеродным элементом в этом мирном укладе жизни. Стоило бы ему лишь коснуться сочных плодов или побегов на аккуратных грядках, как весь урожай бы погиб. Руки его несли смерть. И лишь паладин как будто не замечал этого и принял тень печали на его лице за тоску по свободной жизни вне замка.       В тот день Генерис особенно остро нуждался в Вите и его ласках, чтобы унять расстроенные чувства, поэтому против обыкновения сам прильнул к нему, сразу углубляя поцелуй и зарываясь в светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Его тонкие запястья перехватили сильные ладони, когда он начал расстёгивать верхнее платье на груди, немой вопрос отразился в глазах паладина и просьба позволить сделать ему всё самому. Закусив губу, князь кивнул ему отвечая так же без слов и позволил раздеть себя. Вит делал всё медленно, встречая поцелуями каждый оголяющийся сантиметр кожи. А затем они вместе мылись в уже прохладной бане, что была пристроена к дому и пили травяной чай, пока дом согревался от дров в печи.       Возможно, из-за хрупкого телосложения, но паладин по началу не спешил, лишь оглаживал бёдра, талию, грудь и везде куда доставали руки, целуя уже основательно покрасневшие губы. Когда же Генерис потерял всякое терпение и прошептал ему в губы:       — Если сейчас не возьмёшь меня, пойду отдамся любому встречному орку. И я не сломаюсь если ты на меня подышишь чуть сильнее, не жалей, прошу, уже с ума схожу.       От хищной улыбки Вита, князь тут же где-то глубоко трухнул от сказанных в горячке слов и сглотнул скопившуюся слюну. Тот, получив карт бланш, стал напорист и напоминал не святого воина, а демона, изголодавшегося по нежной плоти. Поцелуями и ласками распаляя и подготавливая его к близости, он и сам уже был на грани.       От первого вторжения Генериса выгнуло, но больше от неожиданности, чем от боли, Вит всё время что-то ласковое нашёптывал ему на ухо, целуя шею. По бревенчатым стенам гуляли золотые искры, что были хорошо видны в полумраке, это его магические искры старались сгладить неприятные ощущения для Генериса, но они и немного притупляли приятные чувства что зараждались внизу живота.       — Я не хрустальный! — рыкнул тот кусая паладина за плечо.       — Понял, — шепнул тот в ответ и, крепко ухватив его за бёдра, вошёл до упора, ловя губами стон.       Напор, с которым он входил в него, вжимая в соломенный матрас, сменялся тягучими ласками, доводящими до исступления. Соитие лицом к лицу, ловя дыхание друг друга было актом любви и нежности, что питали они к друг другу. Но когда Вит чуть отстранился, переворачивая взмокшего юношу, поставил на колени и властно надавил на поясницу, заставляя прогнуться, Генерис почувствовал себя безвольной куклой в его горячих руках. Это сладкое чувство подчинения и страсть, с которой он вколачивался в его тело, наматывая длинные чёрные пряди на кулак и оставляя синяки на боках, сорвали все плотины. Князь забился под сильным телом в оргазменных конвульсиях, сжимая внутри себя плоть и, хватая ртом воздух, почти задыхаясь от того, что вдохнуть получалось плохо. Не помогала в этом и тяжесть тела, что придавило сверху, кусая белую кожу шеи и рвано дыша в ухо.       В тот вечер Князь впервые спал крепко и без сновидений, не причесав на ночь волосы, не расправив педантично все складки на постели, не зашторив все окна, чтобы свет не вырвал раньше времени из чуткого сна. Он даже не встал больше с постели, предоставив все хлопоты Виторию, что обтирал его мокрым полотенцем, укрывал простынёй и сам распутывал блестящие пряди, пока тот погружался в сон.        Его волосы были ещё одной слабостью паладина, он без конца перебирал, расчёсывал пальцами пряди и заплетал маленькие косички, словно куницы на гривах лошадей, такие не ровные, с торчащими прядями, вплетая цветы и колосья. При каждой встрече его взгляд сначала встречался с льдистыми очами, опускались на пухлую нижнюю губу и ещё ниже, на шею, и соскальзывали на блестящий шёлк волос, а руки сами тянулись сжать их, вдохнуть аромат благовоний и масел. Зарыться в волосы на затылке и чуть натянуть, чтобы запрокинулась голова, оголяя белую шею с аккуратным кадыком, чуть выступающим и манящим. Эту белую кожу хотелось расцветить красным, оставить отметины, чтобы напоминали о себе хозяину каждый день.       Кто бы мог подумать, что властный князь, что держит в своих руках целое тёмное царство будет плавиться в чужих руках, отдавая власть над собой паладину? Кто бы из демонов увидел перекрестился бы…       От бархатного голоса у Генериса подкашивались коленки.       — Нери… — особенно сладко сжималось что-то в низу живота, когда Вит звал его этим коротким именем прокладывая дорожку поцелуев вниз от мочки уха до изящных ключиц.       — Уходи со службы, со мной тоже сыто и безопасно…       — Не могу, — чуть отстранившись вздыхал князь.        Уже не один раз он порывался рассказать ему о себе, но не решался, боялся разрушить то хрупкое, что между ними было, что он не решался назвать счастьем, пока между ними были и недомолвки. Как бы не были жарки объятия и ночи, всё это могло разбиться в дребезги о лезвие правды о себе. Долго обдумывая слова, он всё же решился, но судьба распорядилась иначе. В день, когда он хотел открыться Виту всё пошло не по плану.       Он так же пришёл к яблоне, под листвой которой паладин вырезал что-то продолговатое, с острым кончиком с одной стороны и резным цветком с другой. Вит сидел, нахмурившись полировал мелкие узоры, когда князь присел рядом на траву. Приглядевшись что же там он мастерит, князь смутился. В руках у него была не то заколка, не то шпилька, что должна была украшать волосы. Не нужно было и гадать, для кого паладин её вырезал. Он как раз закончил её полировать и натирать маслом, с улыбкой протягивая Нери. Тот провёл по тёплому дереву подушечками и засмотрелся на искусный узор, когда Вит притянул его для приветственного поцелуя.       Не успел оробевший князь ответить на поцелуй, как с того берега донеслись вопли приближающегося зелёного засранца Гримма.       — Господин! Господин! Беда!       Кубарем выкатившийся на полянку у дерева слуга бил челом о землю, извиняясь за несвоевременное вмешательство.       — Беда, господин! Мантия прорвана!       Виторий вскочил на ноги первый и попытался задвинуть Генериса себе за спину, но тот, наоборот, вышел вперёд, ворча что-то нечленораздельное. В груди его всё похолодело от предчувствия, не сулившего ничего хорошего. Он буквально слышал как рассыпается на осколки все то хрупкое, потому что сейчас ему придётся снова стать собой… Сжимая в руке заколку так что ногти впились в ладонь он хриплым голосом спросил:       — Где?       — Тамже, господин! У самых ворот.       — Что б их бесы драли! — Вит поразился как быстро он преодолел расстояние до моста и перемахнул по нему через реку, убегая вдоль стен замка в сторону ворот. Опомнившись, он бросился следом, искренне веря, что тому понадобится его помощь. Памятуя как сам попал на эту сторону прорыва, схваченный когтями кровожадного демона его пробрал страх за юношу, что служил в замке и так опрометчиво бросился к месту прорыва мантии между мирами.       Добежав до ворот, он застыл на месте, словно пригвождённый. В воздухе, тяжёлом и наэлектризованном, витали чёрные клубы магической энергии что отделялись от рук десятков тёмных заклинателей, безуспешно пытающихся залатать зияющий алым светом портал. Среди множества тёмных фигур он выцепил стройную фигурку Генериса, Нери, его Нери, и почувствовал, как всё внутри холодеет. Льдом сковало сердце и душу от осознания происходящего. Обмануться можно было красивым личиком, голубыми, словно льдистыми раскосыми глазами с густыми ресницами, лёгким румянцем в ответ на касания губ, но не тем, что делал он сейчас. Его блестящие волосы развевались на ветру, ярче их блестели лишь камни в призрачной короне что покоилась на его голове. На кончиках его тонких пальцев потрескивали искры, а у ног клубился чёрный туман. Он ловко сплетал длинными пальцами прочную кроваво алую нить, обматывая ею свой кулак и вдевая конец в белую костяную иглу. Стежок за стежком он зашивал мантию, стягивая края. В один миг, с другой стороны, что-то сильно ударилось о барьер высекая искры что долетали до самых ворот, сбивая магов на своём пути. Те, кто столкнулся с такой искрой уже не вставали, пустыми глазами смотря в небо.       Один такой сгусток магии попал в Генериса, от чего тот согнулся пополам со сдавленным стоном, едва не отпустив нить, но удержав в последний момент. Паладин дёрнулся к нему, но остановился, не решаясь приблизиться. Он не знал, что будет делать если окажется достаточно близко, поддержит, согнувшегося под атакой юношу или голыми руками свернёт шею Непревзойдённого князя тьмы?       Вскоре магическая атака повторилась, но прорыв был уже почти залатан и искры больше не долетали. Закончив шить кровавой нитью, князь тьмы встряхнул пальцами, избавляясь от остатков искр на кончиках. Туман у его ног развеялся и исчезла призрачная корона, по мановению его руки разлетаясь на сияющие искорки.       Виторий видел, как тяжело он дышал, опустив голову на минуту, а затем развернулся, встречаясь с ним синевой глаз, в которых тут же отразился его страх. Страх чего? Что тот его убьёт? Что раскрыта его личность? Чего боялся несокрушимый князь тьмы? Паладин перевёл взгляд на тёмное мокрое пятно что расплывалось на боку, поблёскивая красным в прорехах ткани.       Князь тяжело сглотнул вязкую слюну, хватаясь рукой за рану, прижимая края, не давая крови так легко покидать тело. Бурю эмоций что разыгралась в его душе, когда он увидел святого воина с нечитаемым выражением на лице смотрящего прямо на него, невозможно было описать. Хотя почему же не читаемого… В его глазах очень хорошо читались смятение, боль, ненависть и ни одной искорки нежности.        Ему хотелось и выть, и ругаться, и упасть на колени выпрашивая прощение за обман. Всё нутро холодело и не сказать от кровопотери или от осознания что дни, когда он мог прийти и сесть под яблоню, беззаботно дремать, слушая флейту или плести милых зверушек из соломы канули смерть-реку, что под влиянием ауры паладина была уже вовсе и не смертью, а кишела живой рыбой. Грудь болела какой-то новой, не знакомой доселе болью. Слова оправданий крутились на языке, но не могли сорваться с губ, а глаза от напряжения начинало щипать, кажется, он даже моргать перестал, потому что всё перед ним потонуло и заволокло подступившими слезами, которые грозились пролиться. А Вит как будто и не замечал, что происходит с ним, с тем, кого он совсем недавно целовал, уверяя в том, что не смущается ни пола, ни тьмы, что встала бы между ними.       Тем больнее, чем слаще помнился поцелуй. Набравшись сил, он сделал к нему шаг, но паладин лишь отвернулся, сжимая кулаки и стискивая челюсть, от чего на щеках заходили желваки.       — Тебе повезло, что меч не со мной… — голос его был тих и напряжён, но слова резали не хуже лезвия. Генерис дёрнулся как от пощёчины. Он пытался воззвать к гордости или гневу, что до того клокотал в нём, пытался разозлиться, но внутри были лишь страх и боль. Размяк, ой размяк… Вот она цена, цена за то, что отдаёшь всего себя во власть другого, кто при случае может и растоптать.       Собирая крупицы гордости, князь тьмы вздёрнул трясущийся подбородок и смахнув скатившуюся таки влагу с щеки, пошатываясь направился к замку, не проронив ни слова. Стиснув до скрипа зубы и впиваясь пальцами в рану, чтобы отвлечь себя от боли душевной болью физической, почти разрывая плоть он скрылся за тяжёлыми дверями.       Вит проводил его взглядом. В душе паладина война была не менее ожесточенная, он разрывался между желанием подхватить его на руки, чтобы облегчить муки от полученной раны и жаждой перерезать горло, чтобы отомстить за страдания людей в его мире. Как конкретно он, Генерис, был причастен к их страданиям паладин бы не смог объяснить, но это же князь тьмы! Сеющий тьму и панику повелитель нежити, чьи слуги сметают деревни и поджидают на лесных тропах мирных путников. Разве может он быть в стороне от всего этого хаоса?       Долгие годы, что он жил при храме и постигал искусство боя и борьбы с демонами и нечистью, наставники твердили что во всех бедах людского народа виновен он. Князь, чья голова увита призрачной короной. Что именно он столетия насылает призраков, подобно тому, что затащил его по ту стороны мантии. Но разве мог тот юноша, что плавился в его руках, чьи вечно холодные руки грел он в своих больших ладонях, что так доверчиво льнул к нему, подставляя шею и губы, разве мог он быть всё это время тем венцом зла, что ему должно было уничтожить? В голове такое не укладывалось, поэтому он стоял и смотрел, потому что не в силах был исполнить свой святой долг и мог лишь злиться на судьбу, раздувая ноздри и скрипя зубами.       Воспоминания о времени, проведённом в его компании, сложно было поверить князь тьмы был столь кроток и краснел от лёгких прикосновений. Как обухом по голове пришло и осознание что Вит все же обманул его, сказав, что ничто не имеет значения, ни тьма, ни прошлое… Оказалось все же имеет? Или просто слова его не имеют веса и были даны просто так?.. Не мыслимо. Слово паладина твердо и непоколебимо. А тут… так легко отказался от слов и того, кому их говорил.       Или потому не тронул что не отказался? Нужно было время, чтобы разобраться в том, что свербело в груди, не давая покоя.       День или два он почти без сна рубил в лесу нечисть, что не на шутку разгулялась, когда князь закрылся в своём замке. Не уж то он из мести нагнал на невинный люд всю эту мерзость?       Вита разбирало желание ворваться в замок и, вцепившись в волосы на затылке, заглянуть в глаза, чтобы не ушёл от ответа, не соврал. Чтобы ответил, он ли виной всему?              ***              Во внутренних покоях князя все пропахло кровью и солью и казалось весь воздух разом потяжелел. Рана заживала плохо, не так быстро, как хотелось бы, значит при атаке использовали артефакт. Спустя шесть дней князь уже мог сидеть на своём троне и даже ровно держать спину, но всё ещё приходилось менять окровавленные бинты, стоило лишь чуть перенапрячься, как рана открывалась. Вот уже час он, не отрываясь смотрел на небо через узкие окна бойницы, ещё недавно его удивляло какое чистое стало небо и насколько яркими могут быть солнечные лучи. Сегодня через свинцовые тучи не проникал ни один крохотный лучик. Чем тяжелее было на душе правителя тёмного царства, тем чаще небо освещали лишь молнии и лил дождь.       Обычному люду что столетия размножался и обживался в этих землях было известно, что погода связана с настроением князя. Когда непогода разыгрывалась в народе говорили: «Княже гневается!». Старейшины деревень и общин устроили паломничество к замку, принося дары и пытаясь задобрить Генериса, но всё тщетно, приказано не открывать ворот.       — Господин…       Чтобы оторвать взгляд от кусочка серого неба пришлось приложить чуть больше усилий.       — Чего тебе?       — Господин, ваш покорный слуга пришёл просить дозволения… Быть может разрешите открыть ворота?       — Зачем? — он чуть сильнее сжал кубок, в котором уже давно остыло вино.       — Всё больше людей приходят, молят Непревзойдённого смилостивиться и усмирить погоду. Чудом взошедшие побеги вот-вот смоют потоки воды…       — С каких пор меня стала волновать эта проказа на землях что издавна принадлежала роду тёмных?! — деревянный кубок раскололся в его руках и красная липкая масса, разом прокисшая полилась по пальцам, капая на подол тёмно-синего бархатного платья, а щепки разлетелись по полу.       Зелёный карлик упал навзничь, не осмеливаясь даже посмотреть в сторону разгневанного князя. В словах господина он слышал всю боль что тот переживал и не мог помочь, но был так счастлив, когда глубоко любимый Владыка улыбался и сбегал чуть свет из стен замка, чтобы встретиться с тем воином. Князь был прав, земли, где за сотни лет выросли целых три деревни и две общины, населённый потомками первых паладинов и простых людей что волею судьбы попали сюда через разрывы в мантии между мирами, принадлежали тёмному роду. И лишь проклятие что было наложено на Генериса были по началу гарантом того, что люди могут жить спокойно, но была ведь причина тому, что самые лютые дикие демоны из лесов и ущелий не совершают набеги на дома людей, лишь пакостят иногда особо смелые. Гримм понимал, что князь и сам уже привык к своим невольным соседям и подданым и не позволял полчищам нежити изничтожить их всех. И сколь бы не восклицал он, недоумевая за какие грехи ему все эти напасти и заботы, но всегда запечатывал разрывы, а в последнее столетние очень тосковал, потому что не с кем было разделить эти заботы, хотя сам этой тоски не признавал и пресекал все разговоры о поисках невесты.       — Не гневайся, Великий князь! Тот паладин… он просит аудиенции.       Жаль не было в руках больше ничего, что можно было бы раздавить или сломать.       — Нет! Никому не открывать! Никому! — резко поднявшись с трона он чуть пошатнулся, хватаясь за бок, но быстро совладал с собой и быстрым шагом вышел из зала, направляясь в свои покои. В глазах всё плыло и кружилось, по телу прошёл озноб и на лбу выступила испарина, резкая вспышка боли прострелила висок, словно отражение которой в небе раздался раскат грома и поднялся холодный ветер. Устало привалившись к стене коридора, Генерис пытался отдышаться и вернуть ясность своим мыслям. Дойдя до резной двери, что вела в покои он остановился, прижавшись лбом в холодным кованным вставкам.       — Трус… — прошептали бледные губы сами себе.       Закрыв за собой дверь, он погрузился в темноту, тяжёлые шторы были плотно занавешены, не пропуская ни звука, ни света, даруя мнимую защиту. Лишь сделав шаг к постели он почувствовал, что в покоях не один. Вскидывая руку, с которой готовы были в любой момент слететь чёрные искры, он развернулся лицом к двери, слева от которой в полумраке притаился человек. Нет, не человек, личный кошмар. Святой воин, паладин Виторий.       Его поза была не напряжённой, но выдающей решимость. Лицо было хмурым, но не враждебным, словно он готов был к нападению, но не сильно верил, что оно случиться.       — Ты?..       Генерис пытался сохранить невозмутимое лицо, но получалось из рук вон плохо, он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, что в его собственных покоях чужак. Поспешно опустив ладонь, на кончиках пальцев уже собирались заклятия, он вовсе убрал её за спину, отступая ещё на несколько шагов, стоило Виту шагнуть ближе.       — Что ты здесь делаешь? Зачем пришёл? Убить?       — За ответами, — он поджал губы, делая ещё пару шагов к отступающему Генерису.       — Ты не задавал вопросы.       Отступать ему было особо и некуда, за ним лишь ложе, да дверь в личную купальню, можно было, конечно, скрыться в неприметном коридоре за одним из гобеленов, тот ход вёл к балкону, с которого он так часто наблюдал как Вит что-то мастерит сидя под яблоней, но и там деваться было бы некуда. Да и позор Великому князю бежать от одного единственного воина сверкая пятками, а то, что сейчас он делал шаг за шагом, отступая он легко оправдывал тем, что если паладин нападёт и ему придётся защищаться, то, ранив его, он вполне рисковал пасть от проклятия ещё до того, как испустить дух Вит.       Вспомнив о проклятии, он неосознанно потёр запястье, что не укрылось от воина.       — Там?.. Отметина от святого оружия.       Генерис напрягся всем телом. Откуда ему знать об этом? Всё-таки убить пришёл? Раз знает об отметине, то, за чем же дело стоит?       — Мне рассказал тот карлик. Я не собираюсь использовать это против тебя…       Князь выругался про себя, слишком он снисходителен к этому коротышке, совсем страх потерял, раз разбалтывает невесть кому все секреты господина. А сам он слишком открыт, как книгу паладин прочёл его мысли.       — Так он не врал? О том что ты не убил ни одного человека и воина за последние шесть сотен лет.       — Убивал! Сотни раз в мыслях убил их всех в самых страшных пытках, четвертовал и развесил потроха на пиках! — выкрикнул князь, но Вит лишь кивнул своим мыслям, видно решив для себя что-то.       — Так значит ты специально выпустил всю ту нечисть из лесов, чтобы они сделали всю работу своими ядовитыми когтями? Чтобы выместить на людишек всю копившуюся ненависть?! — он почти кричал на него, голос его был рычащим, а в глазах плескалось что-то что понять Генерис был не в силах от охватившего смятения. Он знал, что в то время что он пытался залечить раны и чуть ослабел, несколько демонов выбралось из леса, почувствовав, что князь не в силах контролировать их полностью, но по донесению того же зелёного карлика ущерб был не велик, с ними быстро справились. По словам же паладина на деревни напали целые полчища и обвинял в этом он его, что именно он всё это затеял.       Генерис замотал головой, губы отказывались слушаться и бессвязное мычание не могло никак перерасти в слова. Вит же сократил расстояние в пару шагов, хватая того за ворот и впечатывая в стену возле постели. Спиной Генерис больно приложился о каменный выступ, от чего бок прострелило болью, но он лишь задушено охнул, стараясь не показывать тому слабость. Он посмотрел на паладина в упор и ответил, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже:       — Я не делал этого. Никого не посылал. В том есть моя вина, но лишь потому, что… — он осёкся, звучало как жалкое оправдание, который раз он отругал себя мысленно, что не мог говорить связно рядом с Виторием. — Потому, что я удалился залечивать раны и не контролировал их.       Он не обманывал, отправившись в подземелье, чтобы погрузиться в целебный транс он слабо ощущал, что происходит снаружи и будь там чуть дольше могло быть и намного хуже, демоны без правителя, даже самые очеловеченные что жили подобно людям в домах и крепостях, подобно своему владыке, без его присутствия могли звереть и терять рассудок.       Чего Генерис не ожидал, что будет чувствовать вину перед кем-то, а перед этим паладином это гадкое чувство было особенно едким, словно трупный яд проникая под кожу плавил кости. Он не хотел, чтобы тот смотрел на него своими карими, почти золотом светящимися глазами как обвинитель на суде. Генериса пугало как подгибались колени, он готов был упасть в ноги этому человеку, и готов был молить о прощении за всё, даже то, чего не совершал, лишь бы взгляд его смягчился.       Но хватка на вороте ослабла и брови уже не хмурились, лицо воина расслабилось и даже уголки губ чуть приподнялись. В глазах чуть потемнело от боли в боку, иначе бы он заметил, как тепло Вит на него смотрит и тянет руку, чтобы мимолётной лаской огладить скулу. Горячие пальцы на бледной коже. Он ждал чего угодно: удар, пощёчина, да даже кинжал под рёбра был бы лучше, чем эти ласки, кажущиеся не реальными.       Заметив, что с ним творится что-то не ладное, что на боку ткань синего платья потемнела и стала почти чёрной. Чтобы осмотреть рану пришлось уложить заваливающего на бок Генериса на постель. Расстегнув платье до пояса и распахнув окровавленное исподнее, Вит увидел рану с чуть припухшими краями. Часть швов на ране разошлись, из-за чего и началось кровотечение. Если эту рану и пытались залечить магией, то она точно не сработала, потому как нанесена оружием паладинов. Тут могло помочь только разве что чудо…       Виторий присел на край кровати и посмотрел на свои ладони. Сила, что будила жизнь даже если та теплилась едва-едва в самом крохотном корешке или клеточке тела. Сила, что пробудила от мертвенного сна землю и бездетное лоно. Сила, что могла спасти сейчас того, кого спасать бы не стоило, если бы он только не узнал, насколько тот ему дорог… Помедлив самую малость, лишь пару мгновений, паладин приложил ладонь к разошедшимся краям раны. Там, где грубая кожа соприкасалась с тонкой разорванной появилось золотое сияние, что заполнило всю комнату, до того утопавшую в полумраке.       Князь тьмы чуть скривился в полубреду и попытался убрать его руку, но был слишком слаб, чтобы противится.       Постепенно сияние рассеялось, а красивое лицо князя расслабилось. От раны не осталось и следа. Вит подивился, как много сил потребовалось, чтобы её залечить, не удивительно что у Генериса не получилось, в том то состоянии что он был тогда сложно врачевать магические раны. Пока Вит разглядывал тонкие брови и нос, трепещущие ресницы и приоткрытые губы, ему вспомнились слова того карлика.       Когда накануне тот пришёл в дом, что паладин отремонтировал и занял, Вит намеревался расправится с ним прямо на пороге. Но тот сразу упал на колени, отбивая челом в такт просьбе… Нет, не просьбе, мольбе о помощи. Зелёный коротышка видел, что против обыкновения рана господина вот который день не заживает, он подумал, что дело в проклятии и поспешил за подмогой к тому единственному, кто, по его мнению, мог спасти господина.       Вит развернул к себе обе руки, убедившись, что на одном из запястий действительно виднеется слабый золотистый след от пореза. Паладин улыбнулся самым краешком губ. То, что воин шесть сотен лет назад выдал за проклятие было всего лишь обетом на крови и тот обед утратил силу, судя по тому, что отметина даже не поблескивала, когда тот её коснулся. Владыка тьмы не решился проверить грозит ли ему смерть и не вредил ни одной людской души, как и говорил тот его верный слуга.       Поддавшись порыву, паладин поднёс запястье к губам и поцеловал, отметина исчезла, лишь кожа чуть покраснела в том месте. Когда он нехотя оторвался от нежной кожи то заметил, что Генерис внимательно следит за ним покрасневшими глазами.       — Как себя чувствуешь? — князь потупил взгляд и попытался запахнуть на себе платье, но пальцы окрасились кровью, и он понял, что оно безнадёжно испорчено и придётся его всё же снять.       — Лучше… — поднялся с постели князь, обходя ложе нетвёрдой походкой и скрываясь за дверью купальни, где можно было без смущения сбросить одежды и накинуть халат. Хотя смущаться обнажаться перед ним после всех тех ночей, проведённых в его объятиях, было, наверное, глупо, но перебороть это чувство у него не получалось. В тот миг, когда Генерис набросил халат на плечи, отвернувшись спиной к двери, Вит зашёл следом. Непревзойдённый великий князь тёмного царства застыл словно мышь, что завидела лисицу, не решаясь ни обернуться, ни запахнуться как следует, потуже затянув расшитый поясок.       Шаги паладина оказались столь тихими, что собственное дыхание оглушало. Генерис чуть вздрогнул и наклонил голову, когда Вит пальцами собрал рассыпавшиеся чёрные пряди, выправляя их из-под халата, опаляя шею горячим дыханием. На светлой коже проступили мурашки. Он продолжал стоять к нему спиной, обхватив себя руками за плечи и не решаясь повернуться, когда сильные загорелые руки сцепились в замок поперёк живота, привлекая к широкой груди. Лопатками он чувствовал, как вздымается грудь, когда воин глубоко вдыхал, зарываясь носом в пряди на затылке, сердце его стучало так сильно, словно могло пробить грудь.       — Нери… — прошептал в самое ухо ласково, словно к ребёнку обращался.       И, чтобы точно не усомнился в том, кого он видит в нём, развернул в своих объятиях увлекая в поцелуй, настойчивый и требовательный. Прикусил и зализал пухлую нижнюю губу, протолкнул язык, огладив нёбо.       — Нгх… — сильные руки подхватили, чуть приподнимая над полом.       Вит усадил свою драгоценную ношу на высокий сундук что стоял в углу купальни, разводя полы халата. Ему нестерпимо хотелось притереться кожа к коже, без всех этих одежд, поэтому начал скидывать и свою. Рывком через голову стянул лёгкую рубаху и, повоевав с ремнями, снял грубые штаны, что грозились срастись с кожей. Пока воевал с одеждами заметил, что халат Генерис с плеч тоже скинул, чуть поелозив, тонкая ткань халата не спасала ягодицы от резных узоров что украшали крышку сундука. Тонкие, до середины щиколоток нижние штаны не скрывали его возбуждение, недвусмысленно топорщась.       От его подёрнутых поволокой глаз и раскрасневшегося лица Вита повело. Он опустился на пол у его ног, разводя колени и притягивая к себе за талию, обнимая и утыкаясь носом в грудь. Губами выцеловывая каждый сантиметр и прикусывая, втягивая соски, от чего тот прогибался в пояснице, прижимаясь сильнее. Его руки блуждали по телу паладина, то зарываясь в волосы, ероша и оттягивая, то царапая плечи, когда самообладание было на грани.       Князь и не представлял, как изголодался на самом деле, по его прикосновениям и ласкам. Но больше всего он скучал именно по нему, по его карим глазам и улыбке. Чуть оттолкнув его от себя, он спустился к нему на колени, царапая белую спину о метал сундука и обхватывая ногами паладина за талию. Он повис на его шее, пряча лицо. Нахлынувшее было возбуждение чуть отступило. Его плечи подрагивали от рыданий, что он сдерживал все эти дни. Слёзы крупными каплями катились по щекам, а Вит отрезвлённый откровенностью его всё-таки такого хрупкого Нери обнимал ещё крепче и поглаживал по волосам и спине. Шептал на ухо слова что долго обдумывал в дни разлуки.       — Тише, я здесь, с тобой… Нери, не плачь, любовь моя, я тебя никогда больше не оставлю.       Нери отогревался в его руках снова, поплакав незнамо сколько, пока глаза не заболели, он затих на его груди, когда Вит перенёс его на постель, укладываясь рядом и вдыхая родной аромат, исходящий от его волос и кожи.       Он решил для себя что всё не важно, ни его обман, ни то, чему учился долгие годы во служении, пока его хрупкий и такой красивый Нери позволяет касаться себя и смотрит в ответ льдистыми полными любви глазами. Пусть век его не так долог, как век Великого князя, он будет с ним до последнего своего вздоха и закроет от всех бед хоть в этом мире, хоть в другом.