Пчёлы, не бабочки

      Время смерти — последний июльский рассвет.       Он звонит ей, едва на город протёкшими чернилами выплёскиваются сумерки.       — Можешь приехать? Пожалуйста… — голос глухой и срывается.       Работы — до поздней ночи, но теперь у неё всё валится из рук. Ключи от квартиры звенят в воздухе и бьются о грудь напарника.       — Прикрой меня. И покорми кошек.       — Только не спи с ним! — кричит он ей вслед и тихо посмеивается. Кто бы сомневался, что так и будет.       Ответом служит прямая спина и вытянутый над головой средний палец. Это значит «сама знаю», «как пойдёт», «рада, что тебе весело» или что-то ещё, что больше понравится. Они знакомы слишком давно для того, чтобы старательно озвучивать каждую мысль.       Одинокий ключ с брелком в виде боксёрской перчатки, как назло, прячется на самом дне рюкзака. Ещё за дверью Аличе слышит глухие удары где-то в глубине квартиры. В коридоре темно. От страха за мальчишку перехватывает дыхание. Виски давит обручем боли и дурным предчувствием.       Сорванная с петель дверь спальни лежит на полу, словно детская игрушка, — конечно, снёс и не заметил. Комната разгромлена, под ногами — битое стекло. Он стоит у стены и остервенело бьёт по ней кулаками, на которых нет ни перчаток, ни бинтов. Кровь густо стекает по локтям и капает на пол: у босых ног уже собралась темно-красная лужица. От стены отваливаются куски штукатурки, во все стороны расходятся чёрные трещины и летит пыль.       Сил ему не занимать, но каким же маленьким, растерянным и беззащитным он выглядит перед лицом безумия и горя.       — Ты жив… Я не верю… Ты не мог… Кто угодно, только не ты…       В его мире супергерои бессмертны.       Волосы промокли от пота, лоб разбит так же, как и костяшки, над кожей выступают и отчётливо пульсируют фиолетовые дорожки вен. Он сидит на полу, обнимает её колени, утыкается в них лицом и плачет, и воет, и скулит, как побитый щенок, когда сил на большее не остается.       — Он жив… Он ведь жив, да? Зачем умирать?       Его слёзы стекают по её коже, оставляя горячие, саднящие следы, будто от плети. Зачем умирать… Лучше бы он её ударил.       Вода окрашивается алым. В просторной ванной не остаётся кислорода. Воздух вязкий и душный, пахнет ржавчиной, лакрицей, больничными коридорами и белой простынёй на лице. У неё кружится голова. У него приступ паники. Она не выносит вида крови, а он — чувства вины.       — Я должен был заметить, что с ним что-то не так. Он всегда видел, когда мне было плохо. Но он выглядел нормальным, слышишь, нормальным!       Что же ты натворил, великан?       У него вспышка гнева, у неё — выброс адреналина. Она держит его за шею, толкает в душ и до упора выкручивает кран с холодной водой. Он вскрикивает и тут же захлёбывается, и обмякает в её руках, и так послушно держит голову под ледяным дождём, что у неё в сердце натягивается и подрагивает какая-то прежде незнакомая струнка.       Чёрные волосы пахнут лимоном и мятой. На полотенце остаются розовые пятна. Диего измученно молчит и смотрит куда-то сквозь.       — Если он всё для себя решил, ты бы не смог ничего изменить. Мы не знаем, как было на самом деле…       — Нет, нет… Я бы придумал, я бы что-нибудь сделал… Он обещал побегать со мной и съездить в магазин за новыми перчатками. Я ждал его в спортзале, а потом этот звонок… Он… Он больше никогда не придёт, да?       Мальчишке — всего семнадцать. Он ещё не знает, что душевную боль не получится заглушить физической. Он ещё не верит, что отец, учивший его всегда держать слово, не выполнит ни одного своего обещания. Он ещё не понимает, что детство на исходе и простые ответы — тоже.       Её безжалостно, с головой, топит нечеловеческое, пугающе хищное, остервенелое желание защитить. Она бы сравнила его с материнским инстинктом, но тогда всё это вконец ненормально и ей, наверное, лучше уйти. А она не может, потому что темно-карие глаза смотрят так, будто тесное, торопливое переплетение их пальцев — всё, что у него осталось.       Хочется прийти к тому, другому, на кладбище, разрыть могилу руками, проломить гроб молотком, достать, как следует встряхнуть и наорать. У неё бы хватило сил. К чёрту остальных — семью, друзей, учеников и её, Аличе.       Что бы у тебя ни случилось, ты не имел права оставлять его.       Скорбь стыдливо прикрывается злостью, но с тугим и колючим клубком своих чувств она разберётся позже, а сейчас для неё нет никого важнее почти повисшего в её руках Диего.       Говори со мной. Пожалуйста, говори.       Нетронутый чай остывает в кружке. Залитые перекисью раны пенятся и шипят. Его ладони лежат у неё на коленях, но между ними — окровавленные бинты и совсем иная потребность в близости. Он втягивает воздух сквозь сжатые до скрипа зубы и прячет глаза.       — Ты можешь… Остаться на ночь? Не хочу быть один. Обещаю не приставать.       Она бы сама поцеловала его в губы, только бы стереть с них эту наигранную, кривую, горькую, как травяная настойка, улыбку. Ей так важно просто-слышать-его-голос, что сами слова, в общем-то, уже не имеют значения. А он даже сквозь боль ненавидит себя, его и весь этот день, потому что всё должно было быть совсем иначе.              — Спи. Я буду рядом.       Может, так ему стало бы легче. А может, всё бы окончательно запуталось и они лишились и без того призрачного шанса быть вместе.       Она целует мальчишку в затылок и ведёт ладонью по напряжённой, жёсткой спине. Тело дёргает мучительной судорогой, и очень хочется коснуться губами тревожно пульсирующей жилки на шее. Он бы отважился повернуться, но всё ждёт, когда на щеках высохнут слёзы. А потом засыпает.       Аличе смотрит в темноту, чувствуя, как в сухих глазах один за другим лопаются капилляры, и кусает губы. У него под ногами треснула и разверзлась земля, а у неё не хватит сил, чтобы удержать их обоих. Единственное, что она сделает, — возьмёт его за руку и составит компанию в падении, чтобы было не так страшно.       Как ничтожно, как ненормально, как непростительно мало.       Он будет прав, когда потребует большего.

***

      Дождливое дымчато-серое утро застаёт их растерянными и разбитыми.       — Прости. Тебе ведь тоже нелегко.       — Ты забываешь, что я старше. Это немного спасает. Я уже видела смерть…       — …Близкого?       — Да.       — И когда… Станет легче?       Это ещё хуже, чем заплаканное и хриплое «зачем умирать?». Кому-то нужна вся смелость, чтобы прыгнуть в пропасть, а ей — выдержать его взгляд.       — Я была младше, чем ты сейчас. Мне так и не полегчало.       Он не имеет права влезать в её сокровенное, но моментально теряет контроль, стоит ей коснуться его руки и потянуть к себе. Теперь они лицом к лицу в тёплой, плюшевой тесноте одеяла. Диего бы смутился, будь то разговор о жизни, но он совсем не о ней.       — Как ты живёшь с этим?       И пусть между ними остаются целомудренные и неловкие сантиметры, он всё равно чувствует, как её тело сжимается и каменеет.       — Ищу новые крошечные смыслы каждое утро… А ещё верю в загробный мир. Но это опасно, если подумать.       — Почему?       — Рано или поздно смыслов не останется. И когда это случится, можно поспешить встретиться с любимыми раньше, чем было задумано.       — Ты когда-нибудь…       — Нет. У меня их пока хватает.       Она не скажет ему, что теперь её смысл — дотянуть до его совершеннолетия. Или до момента, когда он перестанет так болезненно в ней нуждаться. А там будет видно. Смерть его отца ударила под дых и напомнила внести в ежедневный список дел пункт «не строить планов». Ведь всё может взять и рухнуть в один момент.       Но она не позволит, нет, не позволит сломаться этому светлому, чистому, жизнерадостному мальчишке.       Диего нервно ёрзает, подвигается чуть ближе, и она не противится, не останавливает его. Не может, даже когда их лица соприкасаются.       — Спасибо.       — За что же?       — За правду. Кажется, ты впервые говоришь со мной по-взрослому. По-настоящему.       — Запомни этот день, он не повторится. Ты всего лишь сумел застать меня врасплох.       Он разочарованно фыркает и отстраняется с видом униженного и оскорбленного. А она смеётся — смеётся ласково, снисходительно, соблазнительно и совершенно, чёрт возьми, не к месту! — цепляет пальцами его запястье, выворачивает и сжимает так, что в кожу впиваются иглы, не давая вырваться, и целует сбитые костяшки и тыльную сторону ладоней.       Диего не может противиться: забывает свою обиду, тая от тепла её губ, и прощает, навсегда и за всё прощает этого коварного, жестокого, саркастичного демона в обличье чудной девушки с вечным штормом в серых глазах.       — Ну как, как это у тебя получается? — не скрывая досады, вздыхает он. — Серьёзно же говорили…       — Синдром непереносимости утра, — она с ухмылкой пожимает плечами, садится на постели и сбрасывает одеяло. — Когда я просыпаюсь, я та ещё язва. Хочешь меня задобрить — свари кофе. И мне нужен душ. Можно…?       Он вспыхивает. Значит, она всё сделала правильно. Ей нужно отвлечь ещё сонного Диего, пока вчерашний день не обрушился на него пустым почерневшим небом. Оттянуть хотя бы на время осознание, что кошмар — он здесь, наяву, и уже никогда не закончится.       Короткий щелчок задвижки долго скребётся эхом где-то в горле. Аличе бросает на пол одежду, насквозь пропахшую кровью, антисептиком, ромашкой и его собственным, сладким и тёплым мальчишеским запахом, и включает воду.       Диего стоит у двери, приложив к ней ладони, борется с самим собой и проигрывает, видит Бог, позорно проигрывает. Сердце бьётся в костяной клетке загнанно и жалко, и он чувствует в ней же всего себя.       Кофе. Время. Разговоры. Близость. Его любимая чёрная толстовка и красные шорты. Крошечные, несмелые шаги навстречу.       Не спугнуть, только не спугнуть. И всё же…       — Мне ведь ничего не светит, да? Знаю, знаю. Глупо всё это. Надеяться.       Сорвавшиеся с губ необдуманные слова прилипают к вспыхнувшей коже холодным потом. Она поднимает глаза от дымящейся кружки — ни сахара, ни сливок, лишь обнажённая горечь кофеина, — и смотрит так долго и глубоко, что он успевает до крови прикусить себе язык.       О чём тут думать… Не зря же мальчишка звучит чаще, чем имя. Такой и есть. Ребячливый и неопытный, зато до чёртиков самоуверенный.       Почему не мог промолчать? И почему она всё ещё здесь, возится с его детской истерикой, наплевав на свою жизнь, свои дела и проблемы, своё собственное горе и рваную дыру в груди?       — Прости меня. Я никогда об этом не заговорю, обещаю. Только не уходи. Ты… Ты нужна мне.       Смущенный, он хочет отвернуться к окну, но не может — Аличе умеет держать взглядом не хуже, чем своими проворными и цепкими, как когти хищника, пальцами. Он бы проклял её за это, если бы не…       Любил так сильно.       Новая рана на языке. Что ты делаешь, малолетка? Она ведь всё прочитает по твоим глазам. Ей тридцать два. Сколько у неё было вот таких…       На губах выступают горячие солёные капли, просачиваясь изо рта, он слизывает их кончиком языка… И зачарованно наблюдает, как расширяются её зрачки. Когда Аличе ставит кружку на тумбу и спрыгивает на пол с высокого стула, Диего уже мысленно видит, как за ней закрывается дверь. Но характерного скрипа и стука о косяк почему-то не следует.       А потом Вселенная сжимается и темнеет вокруг её силуэта.       Она целует его просто, осторожно, мимолётно и очень нежно. Бережно цепляет губы своими, отпускает, целует снова, до последнего оставляя выбор. Чуткие пальцы порхают на висках, царапаются о редкую щетину, ласкают шею, поглаживают широкие плечи.       Диего теряется от обжигающего вкуса сухих, жёстких губ — один кофе, две сигареты, серебряные колечки по уголкам, — вкуса её смелости, почти безрассудства. Поцелуй кружит голову, вынимает душу и растекается по венам теплом и эйфорией. Он нерешительно поддаётся этим беглым, рваным касаниям. Понемногу смелея, приоткрывает губы и тут же чувствует её улыбку.       Для него это — впервые, волнующе и невинно, а у неё внутри разгорается пожаром тысячелетний голод, который может погубить их обоих.       Тело ноет мечтательно и тоскливо. В стенки живота бьётся что-то горячее и беспокойное, похожее больше на пчёл, чем на бабочек.       Минуты складываются в вечность. Диего не даёт себя дразнить и всё настойчивее прижимается к её губам. В воздухе рассыпаются искры и сладко пахнет бедой. Пульс рвётся вслед за их связью. Он вздрагивает и не решается взглянуть ей в глаза: теперь её губы тоже испачканы кровью, и это смущает наравне с поцелуем.       Он видит знаки. А она коротко облизывается. Почему для неё всё так просто?       Прозрение бьёт по лицу, наотмашь. Лавина гнева смывает едва построенные мосты.       — Если это твоя жалость… Лучше уходи.       Чей-то отрешённый, слегка нетрезвый голос в голове подсказывает, что лучше бы так и было. Аличе берёт лицо Диего в свои ладони и хочет поцеловать его снова, успокоить, убедить, молча забрать, выпить до капли досаду и недоверие. Она не умеет говорить о чувствах.       Но он, милый, добрый, честный, сильный мальчик, достоин лучшего.       — Не хочу.       Это — её свобода.       Подушечки пальцев скользят по припухшим губам, очерчивая аккуратный пастельно-розовый контур. Он едва дышит и дрожит в её руках. Щёки предательски краснеют, зрачки подрагивают и блестят, ресницы трепещут. В глазах нет похоти — мальчишка ещё даже не знает, что это, — но в янтарной, медовой глубине разгорается восхищение.       Он особенно, непередаваемо, пугающе красив в этот момент.       — Ты мне веришь?       Диего молча берёт её руку и прикладывает к груди. Воробьиное сердце бьётся с такой силой, что Аличе становится жаль его рёбра. Аритмия выдаёт все до последней мысли, но ему за них почти не стыдно.       — Год. Всего один год. И если ты не изменишь своего решения…       — Я бы не передумал и через десять лет.       Взволнованный, сбивчивый шёпот оглушает, играет на оголённых нервах, окутывает волной жара и злости и затягивает мир красным. То, что между ними, — аморально, преступно, опасно и едва выносимо.       — Глупый. Ты не представляешь, во что ввязываешься.       Но он не слушает — теснит её к стене.       — Если у меня впереди целый год мучений, можно я… Хотя бы раз…       — Попробуй. Обещаю не кусаться.       Её, только её мальчишка. Она не может думать ни о чём, кроме его бархатных, податливых губ.       Разъярённые пчёлы жалят снова и снова. Но он смеётся, и это — единственное, что важно. Его смех, боль и сердечный ритм — вот и весь её новый мир.       В ней слишком много кислорода и крови. Определённо больше, чем она заслуживает.

***

      Она отвозит его на тренировку.       — Ты приедешь вечером? — застенчиво спрашивает Диего, пока они петляют по узким переулкам. — Я всё так же обещаю не приставать.       Он не знает, боится ли остаться один или без неё. Сухой хриплый смех колется и отдаётся острой судорогой по всему телу. Он нехотя отстёгивает ремень.       У входа в спортзал его уже ждёт мать. Она старше Аличе всего на восемь лет. Минутная заминка перед здравствуй при каждой встрече — красноречивее любых слов.       — Что у него с руками?       — Успел поговорить по душам со стеной в спальне. Я немного опоздала.       Её взгляд — пытливый, пронзительный, давящий, совсем как свинцовое небо над притихшим в ожидании бури городом. Она проиграла эту битву с самого начала, хоть и не желает признать поражение. Но сегодня рецепторы работают на пределе и его вкус, вяжущий и тошнотворный, ощущается как никогда отчётливо. Не даёт ни отрицать себя, ни игнорировать.       Это ей Диего позвонил, как только узнал о смерти отца — и после, посреди ночи. Это она залечивала, заговаривала, зализывала его раны. Это на неё он смотрит, словно щенок на свою волчицу. Взрослая опытная девочка и раздавленный внезапной потерей мальчик…       Ребекка пытается дышать и не думать. Не думать. Не думать.       В душе — грязь и смута. Её. Маленький. Мальчик.       Она ненавидит тот день, когда своими же руками прикормила эту жеманную, бескровную, нелепую, вечно голодную хищницу с улыбкой гиены и глазами старухи.       Что, ради всего святого, увидел в ней увидел его отец?       — Не судите, — сухо произносит Аличе, царапая пальцы о связку ключей в кармане. — Он ребёнок. Любой бы испугался темноты и одиночества.       Ребекка оборачивается и долго смотрит на сидящего на ступеньках Диего.       — Нет. Ему была нужна ты.       Ему уже давно нужна ты одна, но я никогда не смогу с этим смириться.       Это из-за неё прежде близкий Диего отстранился, ощетинился и резко захотел повзрослеть. Старая отцовская квартира, перевод на домашнее обучение, работа тренером в спортзале, редкие приезды домой.       Отец им гордился. Мать чувствовала себя бесправным зрителем в театре абсурда. Семья рушилась, как карточный домик на ветру.       Отца больше нет. Ребекка не может разом потерять обоих.       — Спасибо. Если, конечно, для тебя он — нечто большее, чем просто игрушка.       — Пожалуйста. Я буду рядом.       Аличе пока не решила, хочет ли её утешить или предупредить. У обеих есть дела поважнее неосторожно развязанной войны. Нужно организовать похороны. И крепко держать его за руку. Они негласно делят обязанности, заключают хрупкое перемирие и отступают каждая на свою территорию.       Диего вытаскивает наушники и смотрит настороженно, с тревогой.       — Ты идёшь? Сегодня выходной.       Она улыбается и делает едва заметный шаг назад, к машине.       — Нет. Думаю, нет. Надо уладить одно срочное дело.       Причина не в Ребекке. Похоже, Аличе больше никогда не сможет открыть ту тяжёлую дверь под синей неоновой вывеской.       Вчера в это же время она узнала, что великан мертв.       Нужно найти свой перцовый баллончик, прежде чем снова выходить бегать по тёмным улицам.

***

      Когда она с ним, звук на её телефоне всегда выключен.       — Ты же работаешь двадцать четыре на семь, вдруг пропустишь важный звонок? Не хочу, чтобы ты чем-то жертвовала ради меня…       — Если наступит конец света, Кай знает, где меня искать. А со всем остальным разберётся сам. У него тоже случаются дни, когда надо залечь на дно, побыть одному… Или с кем-то важным. Такой вот негласный договор. Не думай об этом.       Он хмурится, но послушно отступает. Эти двое сплелись воедино в одной им известной близости задолго до того, как появились в его жизни.       Они всегда вместе — обрывают диалоги на середине, кривят губы в одинаково дурной ухмылке, делят последнюю сигарету. Её татуировки на левой руке, от запястья до плеча и вниз по лопатке, — продолжение его, на правой. В них нет общей крови, но они прорастают один в другую каждым нервом, костью и артерией. Их движения слаженны, синхронны, рассчитаны до последней секунды.       Между ними не осталось ни границ, ни даже кислорода.       Эти двое — как единый организм, неестественный вроде химеры, и в то же время удивительно, пугающе целостный.       В их неопределимой, дикой связи понятно лишь то, что она неразрывна. Они стоят друг за друга стеной, голодно клацают зубами и смотрят с вызовом, готовые разорвать любого, кто подойдёт слишком близко.       Но ещё их отношения пугают абсолютным, звенящим отсутствием нежности. При встрече и на прощание эти двое, не сдерживаясь, толкают друг друга кулаком в плечо, отчего на бледной коже Аличе хронически чернеют синяки. Они постоянно спорят — самозабвенно, ожесточённо, пока не сорвётся голос. Их взаимные насмешки переходят человечную грань, обнажая грубость и злость, достойные самой лютой ненависти.       Диего потребовалось немало времени, чтобы узнать в этом больную, изломанную, пережившую что-то очень страшное любовь. Которая не имеет ничего общего с романтикой или вожделением.

***

      Утром, перед тем, как уйти, она привлекает его к себе и целует в рассечённую на последней тренировке бровь. Диего прижимается к узкому, костлявому плечу, жадно вдыхает причудливую смесь запахов — цитрусовые духи, сигаретный дым, металл и бензин, а ещё её собственный, личный, аромат тела и волос. Что-то свежее, травяное. Он не может разобрать, чем именно пахнет Аличе, но это и не важно.       Ему хочется не подбирать определения, а разворошить носом расстёгнутый воротник её чёрной рубашки и поцеловать обнажённую кожу. Коснуться воздушно, а затем чуть сильнее. Поймать её сдавленный, полузадушенный вздох, понять, как ей нравится больше. Обвести губами изящный изгиб шеи, впадины за ключицами, разрисованное цветными чернилами плечо. Увидеть, как бледность сменяется россыпью алых следов и тут же, задержав дыхание, ощутить незнакомые тяжесть и жар внизу живота.       Оглушить себя и её шорохом расстёгнутых пуговиц и сползающей по плечам одежды. Взять вправо, споткнуться о шёлковую бретельку белья, отодвинуть в сторону кончиками пальцев, а потом и вовсе бесстыже спустить до локтя, обнажая верх груди. Осмелиться пойти дальше, чувствуя её горячее, надрывное дыхание, бешеный стук сердца, пальцы в волосах и согласие, долгожданное молчаливое согласие…       Диего знает, что ни одна из этих фантазий не осуществится. Аличе накроет его губы ладонью, усмехнётся, ощутив на ней виноватый поцелуй, игриво чмокнет в нос и чуть-чуть, почти не обидно, съязвит.       Подвезти на тренировку? Перчатки не забыл? Завяжи шнурки. Не забудь пристегнуться. Заеду вечером.       Зачем ей всё это нужно… Ждать его, когда вслед оборачиваются взрослые, состоявшиеся мужчины.       Диего не понимает, ревнует и вечно хочет что-то доказать, а она закатывает глаза и как будто осуждает.       — Почему?       — У маленьких хороших мальчиков должно быть детство.       Она хочет всё сделать правильно. А он, в злую минуту, — обвинить её в лицемерии.       — Посмотри на себя. На тебе же написано, что ты ни дня не следовала правилам.       Она не училась в университете. Никогда не говорит о семье. Умеет управлять фурой, командует сотней водителей-курьеров, способна найти пропавшую посылку, даже если та посмеет затеряться где-то на том свете.       Подруг нет. Никого нет. Весь мир замкнулся на Кае, и ее это полностью устраивает.       Аличе не лезет за словом в карман, не тратит время на любезности, ругается отрывисто и лаконично. Курит Camel Original и способна не пьянея выпить столько, что друзья Диего её побаиваются.       У неё высокие армейские ботинки с обитыми железом носками и татуировка в виде крыла из перебитых костей на левой лопатке. Серебряные кольца в уголках губ напоминают маленькие блестящие клыки. Тонкие девчоночьи запястья обмотаны колючей чёрной проволокой, а на зубья наколоты слегка размытые красным, разрозненные и потому бессмысленные буквы.       Она держит сигарету не кончиками пальцев, как другие, а сжимает основанием указательного и среднего. Грубо, не изящно. У неё обожжённая кожа на костяшках. Когда на улице тепло и ветрено, Аличе прикуривает, ныряя в широкий воротник футболки и пряча под неё зажигалку. Странная, неженственная привычка, но Диего она отчего-то заводит.       Она смотрит снисходительно и как-то отчуждённо. Он испуганно стихает. Её голос набирает силу и змеится между ними скользким, прохладным минором.       — Подчиняйся я правилам, у меня бы не было шансов дожить до тридцати. Давно бы уже лежала мёртвой в какой-нибудь подворотне. Может, с застрявшей в вене иглой. Да, лучше с ней. Так хотя бы веселее…       Она треплет мальчишку по волосам, однако в её жесте нет ни грамма ласки, лишь пугающая своим спокойствием обречённость.       Разговор обрывается, едва начавшись.

***

      — Ты ещё не успела меня возненавидеть?       Три дня. Девять. Сорок.       Они часто приезжают на кладбище. Аличе кладёт свежие цветы на мраморное надгробие, а в машине, украдкой, пока не видит его семья, оставляет мимолётный поцелуй на левом виске. Её ладонь прохладная, твёрдая, чуть шершавая. Она всегда спокойна, хоть и печальна.       — У меня стадия отрицания. Закончится примерно через полгода. Это удобно, но тем больнее ударит потом.       И пусть она не похожа на человека с замедленной реакцией, Диего верит и немного завидует. А сам подыскивает слова, чтобы попробовать договориться с Богом.       Вера, что у всего есть причина, не проходит испытание смертью.       Бог предсказуемо молчит, и тогда стены в его спальне покрываются всё новыми трещинами.       — Почему тебе не страшно рядом со мной?       В кошмарные дни она остаётся у него, пусть и уходит спать на диван в гостиной. Но спит ли…?       Когда Диего, захлёбываясь криком, просыпается посреди ночи, она приносит ему стакан воды, коротко отвечает на робкий, просящий поцелуй и прижимает к себе, обвиваясь вокруг, укрывая от этой новой, непонятной, взрослой жизни. По утрам у неё красные, уставшие глаза и язык острее, чем обычно.       Он выходит на ринг и сразу же замечает Аличе, бледную, серьёзную, в его футболке, среди толпы зрителей на трибунах. Она не понимает бокс и чувствует себя немного чужой.       «Мне становится грустно, когда законно избивают маленьких хороших мальчиков».       Раньше она приходила только на тренировки. Но этот бой — первый, на котором нет его отца.       — Я думала, боксёры не боятся боли.       — Разбитые голова и сердце болят совершенно о разном.       Она зачем-то помнит день, когда великан сказал ей эти слова. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что происходит между сыном и его новой знакомой.       Август, сентябрь, октябрь.       Аличе приезжает пару раз в неделю поздно вечером, отключает телефон, переодевается в его толстовку и шорты, едва притрагивается к ужину и помогает с уроками, ворчливо исправляя ошибки в задачах по математике. Ему проще даются сочинения, а ей нужны точность и правильные ответы. Он левша и почему-то этим гордится; будто заскучавшие от безделья дети, они спорят, кто быстрее научится писать нерабочей рукой.       Перед сном они смотрят фильм или играют в приставку. Она азартна, из всех жанров предпочитает гонки. Иногда он поддаётся, за что неизменно получает болезненный тычок в ребра. Может, секрет её вечной невозмутимости и ехидства в том, что она и к жизни относится, как к очередной игре?       У неё длинные чёрные дреды с фиолетовыми кончиками и множеством вплетённых подвесок и бусин. Она знает, что его успокаивает перебирать грубые пряди и накручивать их на пальцы, хотя сама уже давно бы предпочла короткую стрижку.       Со стороны их объятия выглядят комично. Диего выше почти на голову и мощнее раза в три — набирает вес к соревнованиям, — но сейчас, склонившись и спрятав лицо в её ключицах, и правда кажется надоедливым младшим братом рядом со взрослой сестрой.       Он недовольно поджимает губы и с нетерпением ждёт дня, когда сможет вслух поправить каждого, кто считает их родственниками. Аличе держит иронию на поводке и прячет улыбку за впалой щекой, будто леденец.       На внутренней стороне её руки, от запястья до локтя, — россыпь мелких шрамов идеально круглой формы. Её выводит из себя, когда на них обращают внимание, и он послушно отводит взгляд, почему-то сразу думая о бурном, хулиганском детстве. Она и сейчас бывает неосторожна, как ребёнок без инстинкта самосохранения.       В такие моменты они словно меняются местами. Для Диего каждый из них — на вес золота.       Потребность защищать её становится такой же естественной, как дыхание. В дни соревнований под окнами его квартиры с самого утра дежурит пара журналистов. Накануне ей приходится ставить машину в соседнем дворе и уходить раньше, накинув на голову капюшон.       Она не хочет, чтобы у мальчика были неприятности. Диего не понимает и обижается.       — Всё равно все скоро узнают, — упрямо твердит он. — Какое мне до них дело?       Её пугают мысли о следующем лете и о том, что за ним последует. А он в свои семнадцать точно знает, чего хочет: готовится к выходу на взрослый ринг и планирует будущее — то самое, где они вместе.       Оставшись одна, Аличе подолгу смотрит в зеркало и кажется себе какой-то дефектной.

***

      Под Рождество её работа превращается в сумасшедший дом. Соскучившись, он приезжает к ней сам посреди недели, уже догадываясь, что увидит.       Узкий, неудобный диван в кабинете над складом, открытая форточка и полная окурков пепельница на подоконнике, отобранная у одного из курьеров утеплённая толстовка с логотипом фирмы на спине, наспех порезанные сэндвичи, растворимый кофе с кристалликами льда в коричневой от налёта кружке. И так почти десять лет.       Он передёргивает плечами, чувствуя грусть и озноб. А у неё почему-то горят глаза. Лёгкие и понятные пути вроде тёплого офиса, женского коллектива, свободных вечеров и отпуска с выключенным телефоном не вызывают ничего, кроме тоски.       «Поедем на праздники к моей семье?».       Он находит обоих на складе. Сидят бок о бок на сломанном деревянном поддоне, пока вокруг муравьиными очередями носятся хмурые грузчики, готовя не меньше пятнадцати машин к ночным доставкам и междугородним рейсам. Сонные водители подтягиваются медленно, по одному, курят на улице и усиленно заправляются кофе. Кай покрикивает на кладовщиков, поторапливая выдачу и напоминая про наклейки «осторожно, хрупкое!», она же, недобро щурясь, перепроверяет ведомости и накладные и делает какие-то пометки в телефоне. К ремню её широких брюк прицеплена рация, из которой доносится невнятная смесь голосов, помех и постороннего шума.       Диего нравится смотреть на Аличе, когда та занята и не подозревает о его присутствии. Так он замечает чуть больше, чем готовы рассказать её колючие глаза.       Наконец, Кай отбирает у неё бумаги, раздаёт их подошедшим водителям, что-то коротко говорит напоследок и лезет в карман — очевидно, за сигаретами. В последнее время запах дыма от её пальцев и волос перебивает все остальные. Мальчик скучает по терпким ноткам грейпфрута и незнакомых трав, но молчит, понимая, что не вправе вмешиваться.       На самом деле для его чувств это не так важно, а зимние праздники, которые она, к слову, на дух не переносит, скоро закончатся.       Диего ошибается: в руках верного напарника — зелёное яблоко и складной нож. Он отрезает тонкие, почти прозрачные ломтики и протягивает Аличе. Та берёт один, откусывает от него крошечные кусочки, медленно жует и глотает так, словно у нее ужасно болит горло, а после — яростно мотает головой, отказываясь от второго.       Дреды рассыпаются по плечам, подвески весело звенят. Звук кажется оглушительным и каким-то зловещим в окружившей мальчишку тишине. Это напрягает, ведь вокруг продолжает кипеть и переливаться через край жизнь.       Натужно ревут двигатели, переругиваются кладовщики, шуршат мешки и пакеты, старый погрузчик глохнет на ходу и роняет незакреплённые на паллете коробки. Но он слышит совсем другое.       — Скормлю насильно, — разъярённой змеёй шипит Кай, — а потом отвезу в клинику! Не хочешь нормальной еды — значит, будут капельницы! Вчерашнего обморока мало?       Аличе выглядит несчастной. Диего хочется вступиться за нее, сказать, что он сам порой от усталости не может видеть еду, и принести обоим кофе. Тут поблизости, за углом, — их любимая круглосуточная кофейня.       Но что-то в том, как она берёт следующий ломтик, как он сжимает рукоять ножа, как воздух между ними натягивается и почти искрит от напряжения, останавливает порыв, не даёт сдвинуться с места. Это всего лишь яблоко. Обветренные губы сжаты отвращением и болью. Кай смотрит злобно, с отчаянием.       Диего вдруг замечает, что серые глаза стали несуразно большими и тёмными для бледного кукольного лица, потерявшегося среди гнезда растрёпанных дредов. У него в жилах стынет кровь.       — Ты умрёшь. За тобой умру я. А он, твой мальчишка, останется один.       — Ненавижу вас обоих.       — Надо же. А мы тебя, наивные, любим…       Теперь понятно, у кого все ответы.       — Не верь. Когда дело касается чувств — болезненных чувств, — эта девчонка врёт как дышит. Нет, она не умеет переживать смерть близких. Да, ей тоже бывает больно.       — Она ничего не ест, курит по полторы пачки в день, бегает по ночам, потому что не может уснуть, и часами сидит в машине, уставившись в одну точку, — безжалостной пулемётной очередью выдаёт Кай, не разрешая ему сесть. — Уверен, что хочешь правды?       — Хочу узнать её вот такую. Чтобы она говорила со мной. Не жалела, не смягчала, не смеялась, не сбегала, огибая углы. Чтобы перестала относиться ко мне, как к ребёнку.       Кай старше Аличе всего на четыре года, но выглядит стариком. Нездоровая синева вокруг глаз испещрена морщинами, на губах застыла жёсткая ухмылка. Он кажется ещё безнадёжнее разочарованным этой жизнью, чем она.       Вообще-то они ладят, но не сегодня.       — Рассказать секрет? Она такой же ребёнок. Может, из вас двоих хотя бы ты, наконец, повзрослеешь?

***

      Она понимает всё слишком быстро. Лицо остаётся непроницаемой маской, но кожа становится серой, как у покойника.       — Ты злишься?       — А он, конечно, хотел как лучше?       Сегодня она молчалива настолько, что впору начинать скучать по её ехидству.       — Я не сделаю больно. Никогда. Я хочу быть рядом. Но ты не веришь.       — Дело не в доверии.       Аличе исчезает на три недели. Диего не находит себе места, забрасывает учёбу и проигрывает бой за боем, но почему-то не жалеет, что прочитал те сообщения.       «Я люблю его. Я люблю его. Я люблю его…»       Пока у него в животе трепещут крыльями бабочки, по её сожжённым венам, смешиваясь с кровью, течёт пчелиный яд. Этого не объяснить.       «Мне нужны новые кроссовки для бега. Поможешь выбрать?»       Он едва не роняет телефон, увидев её имя на экране. Увлёкшись, они скупают почти пол-магазина. Если мальчишка в чём-то и разбирается, так это в кроссовках.       — Хочу татуировку.       Она представляется его опекуном, садится в кресло рядом и зовёт ещё одного мастера, чтобы сделать третий прокол в левом ухе. Он набивает иероглиф — один из тех, что был у отца, — она покупает в местном магазине россыпь серебряных серёжек-шипов.       Аличе забирается к нему в постель под утро, ведь кошмары всегда приходят на рассвете. Диего щекочет носом её шею, покусывает чувствительную кожу и целует в плечо, проверяя границы, мурчит довольным тигрёнком и властно обнимает за талию. Её сантиметров и его смущения между ними становится всё меньше.       Он не задаёт вопросов. Ворует в магазине ее любимый Camel и заботится о том, чтобы в доме всегда был хороший кофе.       Она садится на пол рядом с ним и сосредоточенно обматывает его руки чёрным бинтом. В груди что-то тянет и ноет при виде свежих, ещё розовых, шрамов на костяшках. Повязка плотно, в несколько слоёв, прилегает к коже, но он всё равно чувствует холод её рук. И то лучше, чем пустота.       Она почти не смотрит ему в глаза и ставит скупые точки в конце каждого сообщения.       Тренер на взводе, торопит, повышает голос, ученику наплевать. У них не складывается — и ни с кем бы уже не сложилось. Он начинает понимать, что отца больше не будет рядом.       — Я не справлюсь.       — У тебя нет выбора.       Аличе подрезает его твердым, безжалостным взглядом. Диего пропускает три вдоха и смотрит затравленным зверьком.       — И почему же?       Ей всё меньше хочется над ним язвить, и это — определённо повод для беспокойства.       — Потому что я нашла, в кого буду верить, раз у нас Богом ничего не вышло.       Она шепчет своё выстраданное признание на коротком, обжигающем выдохе, а потом целует его у всех на глазах. И уходит. До вечера.       И всё бы ничего, но у её губ сухой, кисловатый, землистый привкус виски. Хотя сейчас только полдень, а приехала она сюда на машине.

***

      Аличе просит добавить в букет несколько стеблей полыни, потому что не выносит запахи церкви и кладбища. Она задумчиво перетирает в пальцах серебристую, пьяняще-горькую траву, запрокидывает голову к небу и глубоко дышит, спасаясь от подступающей к горлу тошноты.       Влажная земля безнадёжно пачкает джинсы, однако вид ровных букв, выбитых на мраморной плите, гладкой, пока не заросшей мхом, отчего-то успокаивает. Сегодня нет никакой годовщины — ей просто нужно, чтобы на плечи вместо привычно тяжелого неба хотя бы ненадолго опустилась невесомая тишина.       — Знаешь, за что я тебя ненавижу? Ну, кроме того, что ты посмел его оставить. Если ты и правда покончил с собой, то у такой, как я, и вовсе нет шансов. А ведь ты почти убедил меня…       …Что есть и другая, нормальная, жизнь.       — У тебя же всё было хорошо, разве нет?       Заданный мысленно и вслух не меньше тысячи раз вопрос звучит без надрыва — с усталостью. Она уже не надеется разобраться. У неё прочно вошло в привычку не спрашивать, как и зачем, а стискивать зубы и справляться с очередным испытанием.       То была идея Кая — родилась в надежде занять её чем-то, кроме работы, голодовки, вечно сломанных в пальцах сигарет, их яростных перепалок и редких минут сна. Тяжёлая скрипучая дверь. Синяя неоновая вывеска.       Встретивший её тренер выглядел устрашающе — гора мышц высотой под два метра, с ног до головы покрытая татуировками. Тем более странно было впоследствии видеть его открытую, добродушную улыбку и раскинутые в стороны руки — своих подопечных он неизменно встречал объятиями.       — Курсы самообороны? Не обижайся, малышка, но я боюсь что-нибудь тебе сломать. Нужно немного нарастить мышцы… Идём, познакомлю с детьми, они тебе всё здесь покажут.       Его басовитый, раскатистый смех был заразителен, а напор, способный, казалось, играючи рушить бетонные стены, отдавал пусть и необъяснимой, но искренней заботой. А может, она и правда достигла предела — или дна, если верить Каю, — и что-то внутри, под рёбрами, что все эти годы лихорадочно цеплялось за их жалкое существование, уже не могло выносить сумасшедший, звериный голод.       Ему было сорок два — этому великану с добрыми глазами и большим сердцем. Он командовал в спортзале, пока его жена держала в соседнем помещении кафе с простой, домашней едой. Здесь же тренировались все четверо их детей; старшая дочь и двое учеников проводили инструктаж и вели групповые занятия.       Диего, пятнадцатилетний, бритый почти под ноль, с серебряной цепью на шее и в наряде уличного рэпера, случайно врезался в неё на пороге, опаздывая на тренировку по боксу. А потом не сводил глаз все два часа, что она провела в зале, пропустил несколько мощных ударов противника и в конце концов больно приложился затылком о мат. Но его это ничуть не расстроило.       — Далеко живёшь? Я провожу, уже поздно. Наш район — не самое безопасное место ночью для симпатичной девушки.       Она едва не рассмеялась мальчишке в лицо и молча сбежала, не дожидаясь, пока он переоденется.       Во второй раз Аличе стояла под дверью шестнадцать с половиной минут, проклиная себя и не решаясь войти.       — Привет! Меня ждёшь?       Ничуть не смущённый её молчанием и раздражённо приподнятой бровью, Диего приблизился, глядя в глаза, уверенно взял за руку и потянул за собой.       — Пап, смотри, кого я привёл!       Тренер улыбнулся широко и одобрительно:       — Наша девочка. Думал, испугаешься и не придёшь…       — А я ничего не боюсь.       Ключ приземлился точно в протянутую ладонь. В раздевалке, в закрытом на замок шкафчике, нашлась коробка с новыми кроссовками.       То, что было делом принципа, стало катастрофой.       Она искала одинокую беговую дорожку, приятную тяжесть в истощённых мышцах, чтобы, пусть даже через боль, вновь почувствовать своё омертвевшее тело, а ещё плейлист, который хотя бы на пару часов сумеет заглушить поток навязчивых мыслей.       Она нашла семью.       Сейчас Аличе не сомневается, что великан понял всё c первой встречи. А Диего, старший из трёх сыновей-погодок, похоже, с самого начала знал, что хочет стать боксёром и быть с ней, беречь и защищать.       Ведь мир бывает довольно опасным по ночам. Ведь у всего в жизни должна быть причина.       — А может, супергерои изначально были задуманы, чтобы умереть?       Аличе торопливо и воровато срывает прозрачную обёртку с новой пачки сигарет, ощущая вставший в горле ком. Она не может дышать. Невысказанное определённо убьёт её раньше, чем никотин.       Мёртвые не выдают секретов, но и ответа от них не дождешься.       Когда-нибудь, когда схлынет гнев и утихнет горе, она наберётся сил и скажет ему спасибо, потому что ершистый, несносный в своём упрямстве, но бесконечно добрый и солнечный мальчишка — настоящее чудо. И в этом — её новая битва.       «Он хороший. Понимаешь?..»       «Я не могу позволить своим демонам, этим ехидным, зубастым тварям, сожрать и сломать его, как они день за днём делают это со мной, как рвут моё тело и глодают кости…»       «Не могу допустить, чтобы они заразили его тревогой и ненавистью. Это убивает, медленно, по клетке, по капле. Ты ведь знаешь, каково так жить…»       «Он, может, и выдержит, но я не хочу, чтобы его привычный мир раскололся, разбился вдребезги вслед за моим. Он ребёнок, хороший, невинный ребёнок. Я не могу отнять у него детство…»       «Я не дам им утащить его ко мне на дно. Не дам…»       Когда от забытой в руке сигареты остаётся половина, она глубоко затягивается, пару секунд вертит её между пальцами, а затем тушит, прижав тлеющий кончик к собственному запястью. Выражение боли на её молодом, но измождённом лице сменяется облегчением.       Ненадолго. Но и эти секунды бесценны.

***

      Она просидит здесь до темноты, хотя вечером обещали дождь, а у неё нет зонта. Насквозь промокнет, медленно и тяжело поднимется и пойдёт к выходу, пошатываясь на онемевших ногах. Спрячется в машине, бросит ключ на соседнее кресло и скрючится на сиденье, не двигаясь с места и не включив печку. Сложит руки на руле, уронит на них голову и будет бездумно смотреть в одну точку.       Загорятся фонари, один — прямо над лобовым стеклом машины. Диего спрячется за деревом, совсем близко. Ему будут видны её глаза — холодная, мрачная, выжженная пустыня.       Она заедет за ним вечером, после работы. По дороге возьмёт себе кофе, зелёный чай с мёдом для него и два пакетика их любимых фруктовых конфет на кассе, кислых, как если целиком съесть целый лимон. Вылезет из машины, усядется прямо на тротуар, достанет помятую жёлтую коробочку с нарисованным верблюдом и уткнётся в телефон.       Быстро, почти не думая, напечатает и отправит сообщение Каю, который ещё помнит её другую, доверчивую, думающую, что любовь — это сила, спасение и бабочки в животе.       Едва перешагнув порог квартиры, Аличе отключит звук и бросит телефон на тумбочку экраном вниз. Поможет Диего сделать уроки, откажется от ужина, позволит самому выбрать фильм или игру на вечер. Спросит, как прошёл день и какие планы на завтра. Пожелает добрых снов коротким поцелуем в щёку и, может, соскользнёт в самый уголок губ. Уйдёт не спать на диван.       Будет держать его за руку, прижиматься губами к затылку и крепко обнимать, согревая и защищая, будто волчица — своего щенка. Говорить о неважном, щёлкать по носу, отказываясь откровенничать, и смеяться как ни в чём не бывало.       А он будет ненавидеть за это их обоих.       Может, из вас двоих хотя бы ты, наконец, повзрослеешь?       Кровоточащие, нанизанные на проволоку буквы на её запястье, — это анаграмма. Дорога домой — название сиротского приюта-концлагеря, лет пять как закрытого за жестокое обращение и опыты над детьми.       Половина подопечных не доживала до совершеннолетия, а те, кто выходил за высокий забор с пущенными поверх спиралями проволоки под напряжением, рано или поздно заканчивали дни пациентами психиатрических клиник, заключёнными, бездомными, наркоманами и самоубийцами.       Таких, как Аличе и Кай, остались единицы. Эти двое выжили и сохранили рассудок лишь благодаря удачной попытке побега. Единственной, выверенной до тысячной доли секунды, потому что тех, кому не удавалось уйти достаточно далеко, а прежде — скрыть свой план от остальных, в тот же день уводили куда-то в подвал, откуда они уже не возвращались.       Ей было тринадцать, ему едва исполнилось семнадцать.       Приют умышленно построили в отдалении от населённых пунктов, до ближайшей дороги протянулись поля и широкая полоса леса примерно в пять километров. По ней редко ездили машины — пришлось бы сделать приличный крюк, как позже выяснилось из старой, потрёпанной карты в бардачке грузовика, что увёз их прочь из ожившего кошмара.       Услышав за спиной звук приближающейся фуры, Кай не раздумывая выскочил на дорогу, потянув за собой Аличе, и замахал руками. «Или спасёмся, или нам уже будет всё равно. Всего пара секунд. Не бойся!» — закричал он ей, перекрывая отчаянный визг тормозов.       С того дня она часто повторяет его слова. И уже ничего не боится.       Они уехали за сотни километров, судорожно меняли город за городом, но даже годы спустя обоим снится один и тот же сон: их находят, окружают, разлучают. Мучители, заключённые и те, другие, кому не повезло.       Кай научился водить грузовик, Аличе помогала на складе — бегала с мелкими поручениями, искала затерявшиеся на дальних полках письма и посылки. Первые месяцы работали за еду и крышу над головой, дёргаясь от каждого шороха и с огромным трудом привыкая к людям вокруг. Им везло — должно быть, в награду за всё пережитое.       Старший, правда, воспринимал это как насмешку. Его шрамы на сердце глубже на несколько сантиметров. Он провёл в приюте почти десять лет, она — пять с половиной.       Оба были растеряны и понятия не имели, как распорядиться обретённой свободой. Им подарили шанс на жизнь, но, что делать с ней, не сказали.       Зажмурившись до искр в глазах, Аличе и Кай плывут по течению и придумывают новые смыслы, надеясь однажды найти покой.       Что, если он ждет обоих лишь за последней чертой…?       Они никогда не озвучивают друг другу эту мысль. Ведь это значит, что все их усилия напрасны.       Когда Аличе надо успокоиться, она спускается на склад, забирается в кабину свободной фуры, запирает дверь изнутри и долго сидит, сжавшись в комок и глядя широко раскрытыми глазами на игрушку, что висит на лобовом стекле. У водителя, что спас их, на верёвочке болтался тигр.       Три года назад она подобрала на улице двух выброшенных котят — это всё, на что её хватило вне привычных стен склада.       — У меня была сестра, — Кай выдыхает дым и долго молчит, подбирая слова помягче, чтобы не напугать мальчишку и не оттолкнуть его окончательно. — Через два года не выдержала экспериментов и побоев. Ей так и осталось восемь. Я не спас её. А год спустя появилась Аличе.       Это он — тот самый мальчик, которого лишили детства.       В хорошие дни Кай навещает двух сирот в детском доме на окраине города. Привозит книги и игрушки, слушает нехитрые новости, помогает с уроками, водит гулять на ближайшую детскую площадку и в кино, покупает мороженое, помня, что брат любит фруктовое, а сестра — с кусочками шоколада.       В плохие — целует Аличе в лоб и встаёт на пути мчащихся на скорости грузовиков, надеясь, что однажды какой-нибудь из них все же не успеет затормозить.       В приюте существовал один закон — джунглей. Каждый сам за себя. Их мучители были искусными манипуляторами. Если эти двое хотели выжить и выбраться, на глазах у всех надо было оскорблять, драться и ненавидеть. Им уже не отделаться от этой дурацкой привычки.       Диего выходит из-за дерева, приближается и садится рядом, в точности копируя её позу.       Аличе не отводит пустых глаз от надгробия, но всё тело напрягается и напоминает свернувшегося клубком ежа. Он берёт её вялую руку, подносит к губам и осторожно целует свежий ожог, чувствуя за ним умоляющий, лихорадочный, аритмичный пульс.       Кажется, она вся обратилась в собственное сердце и уместилась в его ладони.       Он решительно переплетает их пальцы и прижимается запястьем к её, кожа к коже, вена к вене, закрывая новый шрам — и саму Аличе — от всех, всех, всех. Это его обещание, тихое, взрослое, нерушимое.       Она обрывает разговор с мёртвыми, с минуту смотрит на их сцепленные руки… А потом кладёт голову ему на плечо и устало закрывает глаза.       Может, в гонках он и лучше, но играть в прятки совсем не умеет. Она с самого начала видела край его ярко-синей куртки за тем деревом.       За их спинами неслышно крадётся весна. Воздух живой, прозрачный, спокойный. Пахнет луговыми травами и солнцем.       Где-то вдали гудят пчёлы.