Погасшее солнце

— Почему ты не качаешься? Дазай отнимает взгляд от своих сандалий и мелких камушков под ними и смотрит на мальчика, заговорившего с ним. Завитки рыжих волос на затылке переливаются медным на солнце. На обгоревших розовых щеках горят золотистые веснушки. Он смотрит на него огромными голубыми глазами. — И не играешь с другими… — Мне это неинтересно, — уверенно отвечает Дазай, гордо ухмыляясь. Очередной ребёнок, в жизни которого бывают лишь мультики и игры. Он уже слишком взрослый для этого. — Как это? — Мальчик непонимающе наклоняет голову. — Это же весело. — Я не считаю весёлым беготню с другими детьми. И качаться на качелях. Мальчик моргает, смотрит непонимающе. Как это — «не считает весёлым»? Разве можно так считать, когда игры с другими и качели — это чувство бесконечной радости, громкий смех и лёгкость, будто ты летишь? — А! — Мальчик довольно улыбается, когда неожиданно понимает. — Может, ты не умеешь правильно играть и качаться? Поэтому тебе невесело. Давай я покажу тебе! Дазай хочет отказаться, но мальчик уже не обращает на него внимания и плюхается на соседние качели. Осаму пытается саркастично улыбаться, но смотрит с интересом на то, как крепко тот упирается ногами в песок и мелкие камни прежде, чем оттолкнуться. Он мотает ногами, раскачиваясь сильнее. Мальчик взлетает уже высоко, почти до солнца. Он подставляет лицо с горящими глазами и широкой улыбкой ветру, который играется с его длинной чёлкой. Дазай наблюдает за ним, закусив пухлую нижнюю губу и почему-то крепко сжав цепочку на качели. Мальчик неожиданно звонко смеётся. Он довольно жмурится, как сытый кот, болтает ногами в ярких сандалиях и подставляет розовые щёки солнцу. Слушая его смех, Дазай чувствует, как его щёки становятся горячими. В животе что-то дрожит, трепещет. А сердце заходится в бешеном стуке.

***

— Осторожней, Осаму. Мори берёт салфетку и осторожно вытирает соус с подбородка мальчика. Тот, как только рука с грязной салфеткой убирается от его лица, обиженно надувает губы. — Я уже взрослый! Не надо со мной возиться! — Конечно взрослый, — серьёзно соглашается Мори, но потом всё же не сдерживается и улыбается. Дазай довольно кивает, радуясь тому, что взрослый согласился с ним, и возвращается к своей лапше. Мори долго разглядывает его лицо, такое похожее на лицо его двоюродной сестры. Он всегда считал, что его сестра поторопилась с замужеством. Её «любимый» всегда был странным человеком, холодным и неподходящим ей, такой солнечной и весёлой. И вот: теперь они часто ссорятся, она чуть ли не каждую неделю приезжает к нему с Осаму, чтобы отдохнуть от мужа. А ещё чаще Мори сам берёт Осаму к себе, чтобы тот не видел ссор родителей. Он считает, что брак его сестры с этим человеком обречён, но ему жаль её сына — Осаму. Он такой же солнечный ребёнок, как она сама, но он может погаснуть, если его родители разведутся. Мори тихо вздыхает. Ему надо радоваться нахождению племянника здесь, а он вместо этого думает о его будущем. — Дядь? — М? — Мори отвлекается от своих мыслей и смотрит на Осаму. И качает головой: тот опять запачкался. Дазай пытается увернуться от руки с очередной салфеткой, но ничего не выходит. Мори лишь слабо улыбается на его обвиняющий взгляд и убирает салфетку. — Ты ведь учишься, чтобы потом лечить сердечки людей? Мори коротко молчит, по привычке жуя губы. Осаму слишком маленький и не поймёт, если он попытается объяснить, но он в целом прав. — Ну… Да. А что? — А что с человеком, если у него очень-очень быстро бьётся сердце? Мори мгновенно напрягается и с беспокойством смотрит на Дазая. — У тебя очень быстро бьётся сердце? — Ну… да, — неожиданно смущается Дазай. — Иногда. Ещё щёки тогда очень горячие. — Ну… Это может происходить по разным причинам. Когда у тебя очень быстро бьётся сердце? Когда бегаешь? — Нет… — Мори с непониманием и беспокойством смотрит на племянника, щёки которого стремительно наливаются красным. — Когда… смотрю на кое-кого… Мори резко выдыхает и облегчённо усмехается, взяв стакан, стоящий рядом на столе, чтобы отпить немного воды. — Тогда всё в порядке, Осаму. Понимаешь… Такое случается с тобой, когда тебе кто-то начинает нравится, — Мори с мягкой улыбкой смотрит на смущающегося Осаму, поднося стакан к губам. — Как её зовут? — Её? — недоумевает Дазай, от неожиданности даже перестав смущаться. Мори, уже отпив немного воды, тут же давится и закашливается.

***

Чуя слабо давит на карандаш, штрихуя теневые зоны. Это уже давно стало привычкой — после домашней работы доставать из ящика стола скетчбук и рисовать. Кого-то определённого или так, из головы. Это расслабляет и приносит удовольствие, особенно сейчас, когда ему наконец-то нравится свой окончательно сформированный стиль. Накахара чуть хмурится, разглядывая получившийся результат. С пропорциями всё нормально, карандаш не смазался где не надо, а складки на светлой рубашке с воздушными рукавами получились просто идеальными. Но он, рисуя людей из головы, снова повторяется, что ему не очень нравится. Хотя не может ничего с собой поделать и по привычке добавляет непослушные, чуть вьющиеся тёмные волосы, острый росчерк кадыка, большие глаза с пушистыми ресницами и пухлые губы. Этот образ, так часто появляющийся в его скетчбуке, постоянно ему кого-то напоминает. Не может же он всякий раз рисовать одного и того же парня, при этом взятого из головы? И сейчас Чуя придирчиво вглядывается в свой рисунок, в точёный профиль с немного курносым носом, пытаясь найти знакомые черты. — Рисуешь? Чуя невольно вздрагивает от неожиданности и поворачивается на крутящемся кресле. В дверном проёме стоит Коё, его старшая сестра, с замотанными в полотенце волосами, и мягко ему улыбается. Чуя кивает. — Покажешь потом, если захочешь? Я люблю твои рисунки. Чуя неопределённо кривит губы, и Коё понимающе улыбается и скрывается в коридоре. Накахара провожает её взглядом, слабо улыбаясь. Возможно, покажет. Сейчас, когда Коё готовится к вступительным экзаменам, а он только перешёл в старшую школу, у них не так много моментов, которые можно провести вместе. Так что стоит пользоваться шансами. За спиной на столешнице вибрирует смартфон, оповещая о новом сообщение. Чуя, крутанувшись на кресле, берёт его со стола и откидывается на мягкую спинку. И невольно улыбается, читая сообщение от контакта «Скумбрия»: «Я уже на 108 уровне. А как у тебя успехи со 101? Всё так же лагает? :)» Печатая ответ, Чуя невольно смотрит на чужую аватарку. Дазай на ней стоит в профиль, со своим обгоревшим, немного курносым носом и в смешной кепке с минималистичным крабом. Чуя сам сделал это фото, когда он с Дазаем и его дядей ездили на каникулах в поход. Накахара часто моргает, вглядываясь в его профиль. Что-то знакомое?.. Резко осознав, Чуя притягивает к себе скетчбук, раскрытый на новом рисунке. Парень на нём — почти точь-в-точь Дазай, будто он рисовал с фото на его аватарке. Чуя непонимающе чешет затылок. То есть, он всё это время постоянно рисовал Дазая? С чего бы это? Неожиданная, но, он чувствует, верная догадка заставляет его со вздохом взглянуть на свой рисунок с Дазаем, изображённым в профиль, в светлой рубашке с воздушными рукавами.

***

— Я знал, что смогу найти тебя здесь. Чуя крупно вздрагивает, чуть не роняя полупустую жестяную банку с кофе с крыши, и, повернув голову в сторону голоса, укоризненно смотрит на Дазая. — Фу, напугал. Дазай ничего не отвечает, подходя к нему по тёплой крыше и наваливаясь на ограждение. Оно холодное и пыльное. Ветер гуляет по крыше, теребит их волосы и незаправленные рубашки. Чуя, стоящий рядом с ним и пьющий свой кофе, периодически отрывает взгляд от школьного двора и смотрит на него. Много чего изменилось с того дня, как они познакомились. Неудивительно: тогда они были ещё детьми, а теперь уже в старшей школе. Чуя, будучи раньше открытым и общительным ребёнком, разлюбил новые знакомства. Он всё ещё мил со своими друзьями, но не с другими. Хотя, возможно, это потому, что многие его новые «знакомые» считают, что он красит волосы и носит линзы, чтобы выпендриться. Так что он уже получал от учителей за стычки с другими учениками. Дазай, наоборот, легко может найти общий язык со всеми, избегает конфликтов и раздаёт улыбки направо и налево. Но Чуя знает, что они навряд ли настоящие. Сейчас на чужом лице редко когда можно найти искреннюю улыбку. С годами Дазай растерял всю детскую искренность. А ещё вытянулся. А ещё стал дрищем. А ещё на его запястьях появились бинты, о которых Чуя никогда не спрашивает и разбивает носы всем, кто навязчиво пытается узнать. Но что-то с того дня сохранилось. Например, их дружба. Но Чуя в последнюю неделю нервничает: что-то не так. Либо из-за него. Он может творить глупости, когда осознал собственный «промах» в их дружбе, хотя и не замечает, что ведёт себя как-то иначе. Либо… Из-за Дазая. И сейчас тот какой-то странный, слишком задумчивый, хотя обычно рядом с ним шутит, болтает без умолку и тихо, искренне смеётся. — Дазай… Всё в порядке? Этот вопрос стал привычкой ещё с младшей школы, куда они тоже ходили вместе. Чуя знал о проблемах в семье Дазая, о ссорах его родителей, но те решили развестись, лишь когда Дазай был уже в средней школе. Поэтому Чуя заимел привычку подходить к Дазаю с этим вопросом, когда тот был грустным. Это, обычно, означало, что его родители опять ссорятся и забывают с своём сыне, которому так необходима любовь их обоих. Сейчас, правда, Дазай снова живёт у своего дяди, но мало ли… Дазай мотает головой со слабой улыбкой. — Я в порядке, Чуя. Просто… устал. Ты же знаешь, сегодня был тест по математике, и он высосал из меня всю энергию. — Пф, скажешь тоже, — Чуя беззлобно фыркает. — «Тест по математике высосал из меня всю энергию». И это говоришь ты, мегамозг нашей школы? Да я сам видел, как ты управился с ним за минут пятнадцать, а остаток урока просто что-то чиркал на черновике и пялил в окно! — О, мегамозг всей Японии Чуя Накахара меня раскусил! — тихо смеётся Дазай. Чуя смеётся вместе с ним, расслабляясь. Возможно, Дазай сказал и не совсем правду, но Чуя хочет ему верить. Он, отсмеявшись, смотрит на смеющегося Дазая изучающим взглядом. — В чём дело? — тоже отсмеявшись, интересуется Дазай. — У меня что-то на лице? — Нет, — мотает головой Чуя. — Просто удивляюсь тому, как ты умудрился так вымахать. Ты же когда-то был ниже меня! Особенно когда мы познакомились. Ты казался таким маленьким, сидя на качелях и сжимая своими маленькими ладонями цепочки, а твои глаза по сравнению с лицом были просто огромными! Я даже думал, что ты младше меня. Ну, ты, конечно, и так младше, но я думал, на год или… — Я влюбился в тебя в первый же день. Чуя замирает и медленно переводит взгляд на Дазай. Тот стоит, навалившись на ограждение и плотно сжимая губы. Ветер нещадно рвёт его волосы. — …что? Чуе кажется, что он ослышался. — Я влюбился в тебя в тот день, когда мы познакомились. В тот момент, когда ты качался на качелях. Ты был таким красивым, знаешь. Как солнце. И я влюбился. И сейчас не перестаю любить. Чуя глупо открывает рот, как рыба, выброшенная на сушу. Тяжело поверить в чужие слова. Это точно реальность? Он точно не спит? Это точно Дазай? Дазай никогда не смотрел на него так, как смотрит сейчас. Резкий громкий скрип неприятно бьёт по ушам. — Осторожно! Почти пустая банка из-под кофе летит с крыши. Чуя подбегает к Дазаю, крепко хватает его за руки и оттаскивает от ограждения, которое продолжает качаться. Что с ним сегодня такое? Даже не заметил, что Дазай стал к той части ограждение, которое уже держалось некрепко и его собирались заменить. Чуя рвано дышит, сердце бешено колотится в груди. Он чувствует, как мелко дрожат его руки, и сильнее сжимает чужие. — Дазай… Что же ты так?.. Зачем ты встал там?.. Ты же… Ты же мог упасть. А это… Пятый этаж, ты мог разбиться… — А что так, Чуя?! — неожиданно резко восклицает Дазай, как никогда не говорил. Но глаза, которыми он смотрит на него, такие больше и такие грустные, что… Чуя очень хочет его обнять, как когда-то в детстве. — Что так, Чуя?! Я признался тебе в любви, тем самым разрушив нашу дружбу. Нашу крепкую многолетнюю дружбу, Чуя! Своими чёртовыми словами! И как бы мы ни старались, мы уже не сможем её вернуть! — Но мы может попробовать любовь? Дазай резко замолкает. Зло изломленные брови разглаживаются. Он смотрит на него своими большими янтарными глазами, и Чуя всё же обнимает его. Пока только за плечи, не переставая смотреть в чужие глаза. — Ты знаешь… — Чуя неожиданно смущается, и, если бы Дазай не был так сильно удивлён, его бы не мотало из стороны в сторону, он бы оценил, как идёт Накахаре лёгкая пыль румянца на бледных скулах. — Я же рисую, помнишь?.. И… иногда из головы… всяких… разных… Но один образ встречался слишком часто. Я… только недавно понял, что рисовал тебя. Потому что… Я думал, что я хочу чаще бывать рядом с тобой, слушать тебя, твой смех, смотреть на твою красивую улыбку потому что… ну, ты мой друг. Но… нет. Только недавно я понял, что влюблён в тебя. — Ты… рисовал меня? Чуя усмехается. Чужой удивлённый голос… милый. — Ага. Теперь улыбается и Дазай — его губы медленно растягиваются в неуверенную, но мягкую улыбку. — Это… Ты всё такой же искренний, как и в детстве. Дазай неожиданно крепко обнимает его. Но Чуя не отталкивает его, лишь ненадолго опешивает, а потом осторожно складывает руки на его спину. — Эй, придурок, мы можем опоздать на урок, — тихо беззлобно шепчет Чуя в чужое ухо. Дазай недовольно мычит, вжимая лицо в сгиб его шеи. — Давай ещё немного постоим. Чуя в ответ мычит что-то невнятное, поглаживая чужую спину, пока Дазай очень крепко прижимает его к себе. Иногда Дазай боялся, что сорвётся. Что стащит у дяди бутылку с виски, напьётся и позвонит Чуе с признанием в любви. Что, залюбовавшись им на очередной прогулке, неожиданно поцелует его. Что слова любви, которые так часто вертятся в его голове, неосознанно сорвутся с языка. Боялся, что потеряет Чую, солнце, лучи которого ему так необходимы. Лучи, в которых он мягко тонул. Когда он был ребёнком, мама и дядя часто говорили ему, что он маленькое солнце. Да вот только Дазай знает, что давным-давно погас, превратившись в холодный безликий осколок. А вот Чуя никогда не погаснет. Но в последнее время Дазаю стало тошно от самого себя за то, что он обманывает Чую, играет с ним в дружбу, но при этом хочет большего. Такие чувства уже накатывали на него, но в эту неделю стали особенно сильными. Дазай долго думал, разрывался на части от желания признаться и промолчать. Но вот сегодня, заметив Чую около того некрепкого участка ограды, решился. Пусть он признается, а потом упадёт, лишь бы не видеть чужого лица. Но Чуя отвёл его от этого, потому что он добрый. Слишком добрый. Он не отвёл свои лучи от него, а, наконец, погрузил в них полностью, позволяя коснуться горячего дна. Оказывается, Чуя рисовал его. Его! Скучное, погасшее, потускневшее солнце. Чуя такой же добрый, каким был в детстве.