не уходи

– Валерка-вампир... И пора забыть,

что он когда-то был твоим другом.

Гнев неутолимо и пылко поглощал грудную клетку, внутри которой пряталось сердце, остановившее свой привычный ритм биения. Он поглощал, обволакивал и не желал отпускать жертву, перекрывая ей доступ к поступающему в легкие кислороде. Парень пытался противостоять, жадно заглатывая воздух, увы — тщетно. Жарко, но лето давно кончилось, а холодная и суровая осень увлекла собой улицы, раскидывая по пустующим дорогам пеструю листву оголевших деревьев, колыхающихся при легком дуновении ветра. Сейчас ночь, часы монотонно отбивают время в гостиной, а за окном беспросветная темнота. Она же странствовала по бескрайнему небу и одиноким тротуарам, откуда была согнана блеклыми огоньками фонаря и лунным светом, прорезающимся сквозь облака, открывая взор на желтый расколотый кусок земного спутника. Жар спал, тело окутал сентябрьский холод, достаточно безжалостный для периода бабьего лета. Прислушиваясь к собственной гулко отдаляющейся речи, он чувствовал, что начинал дрожать. То ли от ночной прохлады, то ли от страха.

–Валерка хороший.

Испуг, злость и вместе с тем некая надежда спрятались в его неизбежном взгляде, голосе. Твердо сказанные слова, протяжно сдавливая виски, раздались эхом, обрушаясь лишь в осколках памяти. Мгновение полной растерянности, тупика и жуткого одиночества вонзились в его душу тупой болью, нанося безответные режущие удары. Парень осознавал, что так или иначе в его судьбе свершится переворот, но на данный момент Хлопов находится меж двух огней: и выбрав один из них – сиять ярче не станет. На него уставился отблеск голубых, смешанных с унылым серым, глаз, скрывающихся за прозрачной призмой очков, съехавшиеся к кончику носа. Валера, как и тогда, три года назад, стоит перед ним, въедаясь прожигающим взором безупречно чистых, идеально тонко выточенных топазов. Он отстранен, до мурашек хладнокровен и явно не опасен, скорее напротив – Леве спокойно от его присутствия. Домашний, сонный и недоумевающий Лагунов, держал дверь своей квартиры открытой, облокотившись о дверной косяк. Будучи одетым лишь в пижаму, тот наверняка замерз, однако не подавал виду. Между ними повисло облако молчания, предвещающее бурю, шторм и грозу, невольно спускающую с неба скалящиеся молнии, раскалывая мысли Хлопова на двое: «Что я здесь забыл?» и «Валера, прошу, не прогоняй меня». Он стал чувствовать себя неловко, неладно, словно ступил, безупречно вычищенной белоснежной обувью в грязную лужу, от которой нескоро отмоется. А Валера ждал, не молвив ни слова. Квартирное тепло рассеялось, вдалеке горел свет включенной лампы, пробиваясь в подъезд, освещая нелепо взлохмаченную прическу Хлопова и его беглый взгляд, мечущийся со стороны в сторону. — Валер…– сквозь угрюмые, повисшие над ними серые тучи, спустя лихих полчаса показалось нечто светлое, луч света, озаривший обоих. Он пробежался по их лицам, поднимая, принуждая к зрительному контакту. Искра, бегло мелькнувшая в отражении зрачков, мгновенно затухает. — Тшш, ничего не говори, – почему-то грустно и неуклюже перед ним, а Лагунов лишь разводит уголки губ, улыбаясь, нежно согревая. Лева не мог объяснить, отчего да почему, только как впервые увидел Лагунова в стороне от общего коллектива, сразу понял: он — единственный. Его грация движений и изящность каждого вздоха. Острые скулы, напрягающиеся в гневе. Грубый взгляд, стремящийся спрятать отчаяние и опустошенность. Сомкнутые, иссохшие алые губы, редко выражающие улыбку. Его уложенные волосы, которые сейчас растрепаны, – скорее всего, Хлопов разбудил его, своим приходом. Валера оставался в тени, когда Солнце царствовало в небе и сверкал при свете Луны. И Хлопов понял одно: перед ним человек до безумия обаятельный. И если он поддастся его обаянию, оно поглотит Леву всего: его душу и разорванное от терзаний сердце. От этого слезы градом предательски скатывались по щекам, скапливаясь в районе подбородка. Юноша глядит на Валеру, грозно, глазами подобно диоптазу. Такие же зеленые, как тягучее болото, утягивающее за собой все, не возвращая обратно на волю.

– Когда он найдет последний фрагмент плиты,

от Валерки надо избавиться.

Хлопов готов плакать навзрыд, прежде чем чувствует чьи-то холодные пальцы, уветливо поглаживающие щеки, на которых одна за другой, появлялись мокрые дорожки. Лагунов стоит рядом, держит лицо Левы в руках, находя в нем потерянность, и сам теряется.   – Мне тяжело, Валер, я так не могу. – Можешь. – Нет, не могу, ты даже не представляешь, почему я сюда пришел. – Я все знаю, – сделав паузу, стратилат на долю секунды умолкает, уделяя внимание ошарашенному свербящему взгляду. Пытаясь собраться с мыслями, он касается руки Хлопова, будто одним поцелуем разъедает бархатную кожу безжалостно концентрированной кислотой – отточенный, выдавленный жест успокоения, а в глазах лишь малейший намек на улыбку. – Только не оставляй меня одного. Побудь со мной и просто помолчим.   За легким и косвенным прикосновением следует переплетение пальцев. Крепко сжимая, вспотевшие от волнения, руки Левы, Лагунов отводит голову в сторону, чувствуя, как его защитные «иголки» опадают, в присутствии Хлопова. Ему хочется показать искренность своих чувств, подарить тому заботу и внимание, однако вместо желаемого, он получает сопротивление с выстроенным барьером недоступности. После смерти Анастасии, Валера поклялся себе – не сближаться ни с кем, дабы не причинить боли другим, но как же его трудно сдерживать, прибывая рядом с Левой.   Ежедневно, от настенного календаря отрывали пожелтевший лист, скомкивая, отправляя в мусорное ведро. Таким образом пролетал день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем и в конце концов – год за годом. За проведенное время, Валера боролся с самим собой, стараясь убежать как можно дальше, спрятаться от съедающей злости, тоски и одиночества. Мотаясь из крайности в крайность, внутри маленькой спальной комнаты, парень не находил себе места, будто маленький зверек, запертый в клетке, который не может ничего поделать со своей обреченной судьбой. В голове переплетались тонкие нити, мысль за мыслью в бесконечном потоке натягивались, рвались и завязывались в крепкие узлы, навсегда оставаясь в уме.

– я не гад, я зверь.

Голос трескается на каждой букве, дрожащим лёгким приходится глубже дышать, во рту пересохло. Он судорожно возвращается потухшим взглядом к Леве, словно тот способен его заново зажечь, подарить вторую жизнь. А того вновь бросает в жар, после откидывает в холод, Хлопов давится от буйства чувств и эмоций. Дар речи пропал, слова встали в горле огромным комом, сдавливая глотку, внизу живота образуется раскаленная пружина, окрашивая лицо в пунцовый цвет. Непозволительная близость сковала обоих. Слезы бесследно исчезли, остались лишь округленные глаза от недоумения, за которыми следовала по-детски невинная улыбка. Они не строят планов и без понятия, чем займутся, после приглашающего жеста Лагунова внутрь. Но оба прекрасно осознают цель прихода Левы. Заходя в дом, после характерного звука поворота ключа в замочной скважине, в ноздри впивается запах дешевого импортного одеколона и крепкого кофе. Им ребята будут наслаждаться сидя на кухне или лежа перед телевизором, а возможно находясь в одной постели, ласково дотрагиваясь друг до друга. Главное вовсе не это:

Лева выбрал Валеру.