Жизнь не продолжается

За оконной рамой громко чирикали птицы, залетевшие во внутренний двор угрюмого каменного замка. Высокий чернявый мужчина стоял у колышущейся тёмной шторы, хмуро разглядывая природу по другую сторону витражного стекла. На его бледную кожу падали разноцветные отблески витражей, раскрашивая его тело в разные цвета, словно лоскутное одеяло. Эти цветные стёклышки защищали вампира от солнечного света, пытающегося проникнуть внутрь. Однако даже они не могли удержать веселье летнего дня, и плащ мужчины уже слегка дымился, словно намекая, что пора бы отправляться в более тёмный уголок. Голубые глаза скучающе-мрачно скользили по окружающему убранству. Всё вокруг вампира словно пропахло тоской. И дело было вовсе не в необычайно солнечном даже для лета дне: Дракула безумно скучал по своей дочери и её семье. Неделю назад Мэйвис окончательно переехала в Калифорнию, к семье своего мужа Джонатана. Вместе с собой юная вампирша унесла и часть души Дракулы. Что только не делал старший вампир в попытках задержать отъезд дочери! И прятал чемоданы, и перекладывал вещи с место на место (так, что их вообще невозможно было найти), и угрожал, просил, умолял не оставлять его одного. Утвердил, что такие поездки плохо влияют на малыша. Однако Мэйвис была непреклонна. Она верила, что её будущему ребёнку будет безопасней в мире людей, среди удобных технологий и цивилизации. И вот уже как неделю её нет. И Дракула словно впал в оцепенение. Всю свою жизнь посвятив воспитанию дочери, он оказался абсолютно не готов к тому, что рано или поздно ему придётся ухаживать за собой, а не за другим существом. Такое положение вещей пугало вампира. Он стал угрюмым, замкнутым и тихим, не обращая ни малейшего внимания на попытки друзей его растолкать. Плащ задымился сильнее. Недовольно поморщившись, Дракула отступил, скрываясь во мраке коридоров. На душе у него стоял какой-то осадок — то ли обида, то ли ещё что. Неужели в его отеле действительно так опасно, что его внук не сможет тут прожить? Но ведь Мэйвис выросла в этих стенах, значит, тут безопасно… Занятый такими вот печальными мыслями, вампир медленно плыл по каменным мешками коридоров. К несчастью, на его пути никто не попадался, и Дракула мог насладиться тишиной и покоем, которые теперь воспринимались им, как нечто ужасное. Никого не хотел ни видеть, ни слышать тоскующий вампир. Боль и горечь утраты жгла его изнутри, и граф ничего не мог поделать с собой. Он раз за разом пытался убедить себя, что все родители проходят через это — однажды детёныш вырастает, покидает отчий дом, чтобы устроить собственный дом. Но не мог. Мэйвис стала для него смыслом жизни, и что делать теперь — Дракула не знал. «Нужно жить», — сказал ему однажды Гриффин. Глупый невидимка, что ты можешь знать о тоске, грызущей сердце вампира! Ничего! А раз так, то не учи жизни учёного. Гриффин спокойно выслушал беснования графа. Его зелёные глаза оставались непроницаемыми. Только лишь тоска, плещущая где-то внутри… — Все рано или поздно теряют семью, — глухо сказал он, удаляясь. Глупый, что ты можешь знать об утрате! Это было совсем давно, и ты не помнишь, как лилась кровь из прокушенного горла твоего младшего брата. Как он плакал и хрипел, отчаянно дёргаясь под вампиром. Не помнишь взгляда отца, который отступал, прикрывая вас, истекая кровью… Не помнишь ничего, Дракула заставил тебя забыть всё это! Но тем не менее, ты чувствуешь что-то. И пробуждаешь Дракулу. — Мэйвис ушла, но жизнь продолжается, — шептал он, стоя на парапете. Холодный порывистый ветер бил и трепал фигурку вампира, застывшую посреди стены. А солнце постепенно возвращалось в зенит… Но граф уже не чувствовал боли. Не чувствовал ничего. Он смотрел на кромку леса, видную с высоты, и улыбался, вспоминая всё хорошее, что с ним произошло. Ветер свистит в ушах, боль достигла своего апогея… И вот пальцы медленно разжались… Дракула закрыл глаза, отдаваясь воле природы, ещё не зная, что в несколькими этажами ниже открылась дверь главного зала и вернувшаяся Мэйвис спросила подошедшего Вольфыча: — А где папа?