Салазар и Чистокровная принцесса

      Ночь в Азкабане была настолько темной, что не было видно ни зги. Тьма здесь казалась густой, по-могильному сырой и душной. У всякого, кто оказывался в мрачных стенах Азкабана, неизбежно возникало ощущение, что он заживо замурован в склепе. Даже посетители волшебной тюрьмы, оказывающиеся в ней по личным делам или по службе, ощущали гнетущее давление грубых каменных стен. И каждый входящий под своды Азкабана невольно содрогался при мысли о том, что кому-то суждено оставаться в узилище долгие годы, когда как даже час-другой в этом жутком месте казался сущей пыткой.       Свет Люмоса, подрагивая, словно взрезал сплошную черную материю, выхватывая отдельные участки коридора с грубой кладкой. Волшебник, на чьей палочке светился Люмос, заметно нервничал и то и дело поправлял круглые очки на носу. Ему было нечего бояться, и всё же за каждый поворот ночной посетитель Азкабана заглядывал напряженно, опасливо, страшась увидеть истлевшие балахоны дементоров — зловещих стражей волшебной тюрьмы, возвращенных в неё не столь давно.       Гарри Поттера никак нельзя было винить в инстинктивном страхе перед дементорами. С недавних пор заклинание Патронуса давалось главе аврората не так легко, как хотелось бы — виной тому была потеря младшего сына два года назад. Уже тогда телесный патронус начал слабеть, а смерть лучшего друга, Рональда Уизли, казалось, навсегда лишила избранного способности творить столь сильную светлую магию. Мрачные мысли и тяжелые воспоминания вытесняли все счастливые моменты из памяти и лежали на душе неподъемным грузом. Перед Гарри Поттером постоянно стоял или образ погибшего Альбуса Северуса, или картина смерти Рона Уизли. Или Салазар Блэк собственной персоной.       Справедливости ради, Поттер иногда вспоминал, что Рональда убил не Салазар Блэк, а Джессика Лафингтон, которая уже несёт за это заслуженное наказание. Но Гарри было от этого не легче. Он знал, он чувствовал, что во всём виноват именно Салазар Блэк. Лафингтон была орудием в его руках, причём, одним из многих. Её заключение было справедливым, но никак не меняло общую ситуацию. Гарри знал, что до тех пор, пока сам Блэк на свободе, у него будут сторонники, и ожидать от них можно чего угодно. И пускай сейчас мальчишка раздавлен и растерял часть своего авторитета в рядах Пожирателей Смерти и их выродков, Гарри Поттер не сомневался ни секунды — сын Волдеморта будет стремиться уничтожить их мир до тех пор, пока он дышит. А значит, нужно его остановить. До тех пор, пока Гарри не потерял ещё кого-то из близких людей…       К досаде Поттера было слишком сложно предъявить Блэку какие-либо обвинения, не подставив при этом Гермиону. У Гарри не было никаких иллюзий — как только авроры схватили бы Блэка и выдвинули ему какие-либо обвинения (например, проникновение в Министерство Магии и нападение на авроров), все его присные подняли бы жуткий вой на весь магический мир. Из всех второсортных гнусных газетенок, со всех радиоканалов, изо всех щелей полились бы обличительные речи в адрес Гермионы, Ордена Феникса, да и самого Поттера в придачу. Гарри бы всё это выдержал, но семья Гермионы и без того переживала страшное потрясение. Судебного процесса над близкой подругой Поттер не мог допустить. К тому же, глава аврората не исключал и того, что, едва Блэка схватят, как его приспешники затеят целый ряд жестоких рейдов и нападений. Гарри просто не мог потерять ещё и Джинни, Лили Полумну, Джеймса Сириуса, Гермиону или кого-то ещё. Нет, с Салазаром Блэком нужно было заканчивать одним разом — чтобы наверняка обезглавить проклятую гидру. Нельзя было допустить, чтобы процесс против него провалился за недостатком доказательств. А, может, стоило отбросить мысли о справедливом правосудии и пойти на крайние меры…       Пока что Поттер не знал, как лучше это сделать, хотя у Ордена и были весьма конкретные предложения. Но всё же на данный момент решили ограничиться допросами Лафингтон. Предполагалось, что, даже если её показаний не хватит на пожизненный срок для Салазара Блэка, кое-какой компромат на него и остальных негодяев лишним не будет.       Гарри был и сам не рад тому, что именно ему выпало допрашивать Лафингтон. Нервы в последнее время у главы аврората были ни к чёрту, а построить диалог с персоной столь одиозной не так уж просто. Но кто-то же должен был это сделать.       Поравнявшись с нужной дверью, Гарри Поттер произнес пароль, переданный ему дежурным аврором, и дверь камеры отворилась. В ней было так же темно, как и в коридоре. Дементорам Азкабана не нужен свет, чтобы находить своих жертв. А узникам удобства не положены. Им достаточно и дневного света, чтобы принять пищу и справить свои дела в углу камеры. Но в камере во всяком случае дышалось полегче, чем в коридорах — тянуло свежим морским ветром, правда, пробиравшим до костей даже в эту августовскую ночь.       Свет Люмоса выхватил из темноты тонкую, невысокую фигурку. Она стояла у окна, лицом к двери, и рукой закрывала глаза от непривычно яркого света. — Кто это? — спросил тонкий, молодой голос.        Спросил, надо отдать должное, без страха, а даже с какой-то повелительной дерзостью. У Поттера от одного этого голоса заиграли желваки. Она совсем не раскаивается! Гермиона убита горем, их с Роном дети рыдают днями напролет, а Лафингтон держится так заносчиво! — Я хотел поговорить с тобой вне зала суда и без лишних ушей, — проговорил Поттер сквозь зубы, затворяя за собой дверь.       Замок тут же щелкнул, закрываясь. Молодая узница никак не могла разглядеть своего ночного гостя, зато он видел её очень ясно. Белые в свете Люмоса волосы, громоздкая тюремная роба не по размеру, на фоне которой тонкие запястья и щиколотки выглядят совсем детскими и беззащитными. На ногах — что-то вроде тканевых тапочек. Странная обувь, но ведь узникам Азкабана негде много гулять. — Гарри Поттер, — прошептала девушка, убирая руку от лица и пытаясь разглядеть врага получше. — Я узнала голос.        Джессика не могла не узнать этот голос. Во время суда Поттер больше всех свидетельствовал против неё, потому что грязнокровка была слишком не в себе, чтобы говорить внятно. Узнав ночного гостя, Джессика машинально встала ровнее, всем своим видом демонстрируя, что она не сломлена заключением. При этом она могла лишь надеяться на то, что Поттеру не заметно, как она дрожит всем телом от холода.        Гарри Поттер взмахнул палочкой, Люмос оторвался от её кончика и, поднявшись к потолку, словно приклеился к одному из углов камеры. Теперь было очень хорошо видно всё пристанище Джессики Лафингтон. Камера оказалась неожиданно просторной и выглядела совершенно пустой, поскольку в ней помещались только жесткая кровать у стены, металлический стол и такой же стул. Всё было большим и кондовым, и явно прослужило не одному узнику. Тем более жалкой выглядела тонкая, почти детская фигурка в тюремной робе в углу камеры.        И всё равно Поттер испытывал к ненависть к Джессике Лафингтон, и её обманчиво невинный вид не мог усыпить его бдительность. Он помнил, как эта с виду хрупкая девочка убила его товарища прямо на его глазах. В ушах ещё стояли крики Гермионы, и когда Гарри вспоминал тот момент, у него щемило сердце. Джессика Лафингтон стала единственной из приспешников Блэка, кого удалось схватить и осудить, и потому вся ненависть пока что обрушилась на неё же. Поэтому и приговор был таким суровым. И общество столь бескомпромиссно сделало Джессику Лафингтон врагом номер один. Но Гарри Поттер знал, кто на самом деле был сосредоточением зла, кто двигал старыми Пожирателями Смерти и своими школьными приятелями — совсем ещё детьми. От этого ненависть Поттера к Блэку разгоралась с каждым днём всё сильнее. И, в надежде обрести доказательства вины врага, Поттер явился за ответами на вопросы, которые были слишком неудобными, чтобы задать их в зале суда.       Лафингтон тем временем смотрела на Поттера немигающим, холодным взглядом. Она не спрашивала, зачем он здесь. Она ждала, замерев, как змея перед броском.       «Гадюка», — подумал Гарри Поттер, не в силах перебороть свою ненависть. — «Как есть гадюка». — Я хочу задать несколько вопросов. И, если ты на них ответишь, условия твоего содержания улучшатся, — проговорил Гарри Поттер, с трудом заставляя голос звучать спокойно.        Тут произошло нечто необъяснимое — Лафингон рассмеялась, откинув голову назад. Так звонко и громко, что смех отразился от каменных стен эхом. На мгновение перед глазами Поттера встала другая, более опытная, более жестокая и более безумная темная волшебница. И пусть эта девчонка была совсем не похожа на Беллатрикс Лестрейндж внешне, у Гарри она с некоторых пор ассоциировалась именно с убийцей его крестного. — Омерзительно и жалко, — констатировала Джессика, отсмеявшись. — Как и весь процесс надо мной. Столько лжи, столько ужимок, чтобы прикрыть своих. Даже если для этого нужно пойти на компромисс с собственными принципами. Вот вся суть вашего поганого мирка.       Поттер не мог скрыть своего изумления. Он полагал, что месяц в Азкабане должен был сделать Лафингтон более покладистой. Возвращенные в тюрьму дементоры уже поработали над ней, этого нельзя было отрицать: она похудела со дня суда, щеки ввалились, тени залегли вокруг глаз. И всё равно девчонка не выказывала ни малейших признаков раскаяния или хотя бы страха за своё будущее. — Ты можешь помочь друзьям, пока они не натворили ещё что-нибудь, — все же продолжил свою линию Поттер. — Если мы будем знать, кто именно задействован в этой подпольной шайке Блэка… — Уж скорее мир узнает о том, какие заклинания применяет Грязнокровка Грейнджер, — усмехнулась Джессика. — Значит, ты останешься тут до конца своих дней! — в сердцах вырвалось у Поттера, которому изменило терпение. — Я так не думаю, — с какой-то маниакальной уверенностью заявила Лафингтон. — Это только вопрос времени. — Выдержишь ли ты это время… — процедил Поттер сквозь зубы. — У меня были достойные примеры терпения и мужества, — проговорила Джессика. — Дементоры могут высосать всю радость и даже душу, но не верность.       Поттера передернуло. Он понимал, что говорит с сумасшедшей. И зачем он только пошёл сюда, движимый советами Ордена? Надо было понимать, что после того, как ей хватило духу применить Аваду Кедавру, ничего она уже не испугается… Наверное, он надеялся, что тогда девчонка действовала на эмоциях, а теперь сама в ужасе от того, что натворила… Воспоминания о погибшем товарище полоснули по сердцу, и Поттер невольно сжал кулаки. — Значит, вас всех ждет конец ваших же кумиров, — выплюнул он, с ненавистью глядя на Лафингтон. — Я выйду отсюда, и мы ещё спляшем на ваших могилах, — процедила Джессика.       Гарри Поттеру стоило немалых трудов выдохнуть и взять себя в руки. Он постарался действовать рационально, как всегда поступала Гермиона. Жаль, что сейчас она не в том состоянии, чтобы вести допрос… Наверняка своими руками растерзала бы убийцу мужа.       Поттер прошел к стулу и опустился на него. Железные ножки при этом омерзительно заскрипели по каменному полу. Джессика так и оставалась стоять, прислонившись к стене, и наблюдала за своим ночным гостем. — Что же, как ты верно подметила, сначала тебе нужно выйти из Азкабана, — проговорил Гарри Поттер. — Как думаешь, каковы твои шансы дожить до этого счастливого момента? Куда более крепкие волшебники, чем ты, умирали в этих стенах, или, как минимум, сходили с ума.        Джессика молчала, всем своим видом показывая, что не считает нужным даже отвечать на вопросы Поттера. На её лице было написано презрение, и Гарри стоило немалых душевно-моральных сил, чтобы продолжить спокойно. — Тебе только шестнадцать лет, ты несовершеннолетняя волшебница. Через год-другой приговор можно будет обжаловать. Ты сможешь доказать, что была под темными чарами Салазара Блэка, что была не в себе… — И меня сразу же отпустят на все четыре стороны, — хмыкнула Джессика и зябко поежилась, обхватив себя тонкими руками. — Намерены вы говорить хоть что-то кроме лжи? — Конечно, на все четыре стороны тебя не отпустят. Но ты сможешь добиться свободы, — аккуратно подбирая слова, проговорил Гарри. — Жить изгоем без палочки? Знаю я ваши методы, — презрительно уронила Джессика. — Но ты будешь жить, в конце концов, а не гнить здесь заживо! — не выдержал Поттер. — Поганый полукровка, — со смаком выплюнула Джессика. — Для настоящей волшебницы это не жизнь. Только такие, как ты, готовы жить среди магглов и радоваться этому.       Поттер резко поднялся, и стул опять проехался по полу со скрежетом. Лафингтон машинально вздрогнула, но всё равно злобно ухмыльнулась, глядя на Поттера исподлобья. — Что же, вижу, выбора ты мне не оставляешь, а сидеть тут всю ночь я не намерен, — проговорил Поттер, тяжело вздыхая и направляя палочку на Джессику. — Будешь меня пытать? — усмехнулась она. — Хватит духу? — Это ваши способы, не мои, — процедил Поттер. — Империо!       Джессика вздрогнула, вскинула было руки, словно хотела защититься, но потом зашаталась, словно оглушенная. Всё перед её глазами заволокла белесая пелена, в ушах зашумело. Изнеможенное тело наконец-то окунулось в ленивую негу. Даже холод куда-то исчез, и Джесс ощутила себя так, словно наконец-то опустилась на пуховую перину после жесткой циновки на кровати своей камеры. Но всё же она ещё стояла на подкашивающихся ногах, уперевшись руками в холодную стену. Эта самая стена и отрезвляла, хотя Джессике страшно хотелось просто расслабиться и позволить себе утонуть в состоянии блаженной ленности и благодушии.       Поттер внимательно наблюдал за тем, как лицо Лафингтон разгладилось, взгляд стал пустым и бессмысленным. Она так и осталась стоять у стены, только теперь тяжело привалилась к ней боком, положив обе ладони на грубую, поросшую мхом или плесенью стену. Дрожащие пальцы девушки растерянно ощупывали стену. — Выпей это, — приказал Поттер, доставая из-за пазухи флакончик с сывороткой правды.        Лафингтон качнулась было в его сторону, но потом резко наклонила голову и помотала ею из стороны в сторону. Её, точно пьяную, швырнуло на стену, и девушка не только положила на неё руки, но и прислонилась щекой. Лицо её приняло страдальческое выражение.        Поттер допускал, что Лафингтон будет сопротивляться Империусу. Дружок Пожиратель должен был научить её этому. Ему и не требовалось полного подчинения её рассудка, нужно было лишь лишить девчонку воли на какие-то пару минут, чтобы влить в неё сыворотку правды. И всё же Поттеру совсем не хотелось насильно вливать зелье ей в глотку, ведь для этого нужно было прикоснуться к ненавистной слизеринке. — Выпей это, — повторил он, открывая флакончик и протягивая его Джессике.        Джесс сопротивлялась всеми силами, которые были порядком притуплены изнеможением, возникшим вследствие условий заключения. Она тяжело прислонилась к стене в надежде, что холод отрезвит её. Пальцы Джесс скребли по шершавой каменной кладке, это тоже возвращало к реальности. Джессика цеплялась за эти ощущения, как утопающий — за соломинку. Она ещё боролась.        Поттеру было крайне неприятно наблюдать за тем, как Лафингитн скребет стену, ломая ногти. Не взирая на то, что у Гарри были все основания крепко её ненавидеть, жестокости в Поттере по-прежнему не было. А потому, чтобы прекратить эту пытку для них обоих, он подошёл к Лафингион и, крепко сжав её скулы, одним ловким движением влил в неё сыворотку правды. Для верности придержал ещё немного, чтобы девчонка наверняка не выплюнула зелье.        Джессика, сражающаяся за своё сознание, попросту не успела ничего сделать. Она с ужасом осознала, что произошло, только когда действие Империуса отпустило её. Вместе с этим накатила жуткая слабость, и Джесс сползла по стене. Поттер, отойдя на несколько шагов, наблюдал за ней. — Теперь ты расскажешь всё, — констатировал он не без удовлетворения в голосе.        Джессика зажмурилась и зажала уши руками. Она лихорадочно искала выход из своего положения. Нельзя было рассказать Поттеру ничего! Но что она могла сделать? Сыворотка правды развязывала языки даже самым крепким волшебникам. И Джесс страшно боялась, что вот-вот вывалит всё про василиска Салазара, про Легион Авгурея, про Пожирателей Смерти в подполье…        В это время Поттер направил на Джессику палочку и произнес новое заклинание. Путы стянули Джессике руки за спиной, лишив её возможности закрывать уши. Но, не успел Поттер задать вопрос, как Джессика начала говорить, отвлекая саму себя и попросту не позволяя себе услышать вопрос врага. Почему-то на ум пришел ответ на билет СОВ, попавшийся Джессике на экзамене по Истории Магии. — Восстание гоблинов тысяча семьсот пятьдесят второго года началось из-за публичного унижения Гырга Грязного, который в дальнейшем и возглавил восстание. Дополнительной дестабилизации ситуации послужила отставка министра магии Альберта Бута, который принял ряд неверных решений и предпочёл сложить с себя ответственность. Его преемник, Бэзил Флэк, добился немногим большего, продержавшись на своем посту всего два месяца, прежде чем уйти в отставку после того, как гоблины-повстанцы объединились с оборотнями. Последовавший за ним министр Гесфестус Гор успешно подавил восстание, хотя историки полагают, что его отказ рассматривать программы реабилитации оборотней привёл к увеличению числа нападений… — Силенцио! — воскликнул Поттер, обрывая поток бурной лекции.        Джесс резко смолкла, но глаза её сверкнули такой бешеной злостью, что Поттер испугался, что она сейчас, чего доброго, откусит себе язык. Он поспешил наложить на девушку Петрификус Тоталус, чтобы предотвратить новые выходки. От того, что допрос затягивался и Гарри приходилось применять все новые заклинания против безоружной девчонки, Поттеру становилось всё гаже на душе. — Перечисли людей, верных Салазару Блэку, — приказал Гарри.        Когда он снял с Джессики Силенцио и Петрификус Тоталус, девушка прибегла к последнему из известных ей средств. Рабастан как-то рассказывал, как вел себя во время допроса авроров перед первым своим заключением. Он болтал без умолку обо всём на свете. И пусть косвенно затрагивал интересующие авторов темы, но в целом уходил в своей болтовне в какие-то изнурительные для авроров мелочи, как-то интерьер всех тридцати спален Лестрейндж-Холла.        «Главное, настроить себя на нужный лад, а потом мозг сам начинает выдавать всякий ненужный бред», — уверял Рабастан Джессику. — Самый верный из людей Салазара — Рабастан Лестрейндж, — начала Джесс, и Поттер как будто сразу успокоился, довольный тем, что она наконец-то заговорила. — И он — самый лучший. Самый сильный, самый умный, самый красивый. Я счастлива, что люблю такого мужчину.        Выражение удовлетворения на лице Поттера сменилось шоком, а потом и нарастающим омерзением. А Джессика продолжала с таким вдохновением, что слова рвались из нее сплошным потоком. — Я люблю его голос, низкий и бархатный. Я люблю его руки — сильные и горячие. Я люблю его губы… — Достаточно об этом, — с содроганием выдавил Поттер. — Как давно Лестрейндж в школе? — Очень давно. О, как долго я добивалась его внимания! Было трудно сделать так, чтобы он увидел во мне личность, а не ребенка… — Кто помогал ему в школе? — перебил Поттер. — Другие профессора? Есть среди них ещё люди Блэка? — Я всегда помогала ему. Складывала его одежду ровными стопками, заполняла школьные ведомости и покупала для его драже «Берти Боттс» в Хогсмиде. — То есть, среди других преподавателей больше Пожирателей Смерти или просто верных Салазару Блэку людей? — Рабастан — самый верный, — упрямо твердила Джессика, и лицо её озарилось улыбкой при мысли о любимом мужчине и о том, что у нее получается уходить от прямых ответов на вопросы Поттера. — И я без ума от него.        У Поттера опять было такое выражение лица, как будто его сильно мутит. На Джессику он смотрел со смесью жалости и омерзения. — Кто из учеников поддерживает Блэка? — спросил Поттер. — Все, — коротко ответила Джессика — Назови их имена.        Такая постановка вопроса было серьезнее, и Джессике требовалось немало сил, чтобы сконцентрироваться на правильном ответе. Её язык упорно рвался перечислить добрую половину факультета Слизерин, а это было недопустимо. — Джессика Лафингон, — нашлась Джессика, и опять пустилась в детали. — Я всегда поддерживала Салазара Блэка и его идеи. С первого курса я всегда была за него. Потому что я ненавижу грязнокровок, и меня тошнит от лживого Министерства и его маразматических законов. Больше всего раздражает уравнивание волшебных тварей в правах с нами, волшебниками. Скоро даже гоблинам дадут палочки, и тогда я посмотрю на то, как быстро они поднимут новое восстание… — Достаточно об этом, — повелел Поттер. — Кто ещё из учеников состоит в Легионе Авгурея? — Их очень много. — Назови имена!        Сдерживаться было невыносимо. Джессика закусила губу так сильно, что во рту появился железный привкус крови. Девушка замотала головой, пытаясь освободиться от нестерпимого желания говорить. — Назови имена учеников, поддерживающих Салазара Блэка! — потребовал Поттер. — Кроме тебя самой!        Джессика застонала сквозь зубы. По подбородку тоненькой струйкой потекла кровь.        Рабастан рассказывал ей о том, что авторы первым делом пытаются выведать имена остальных. Называть их крайне опасно, поскольку у этих самых остальных может найтись интересная информация и про тебя самого. И хуже того — про Темного Лорда. В случае Джессики — про Салазара. Но сыворотка правды не оставляла никаких шансов. — З-забини, — проскрежетала Джессика.        Она была в ужасе от того, что не может совладать со своим языком и называет имена друзей. Нужно было срочно что-то предпринять. Что угодно. Осененная внезапной и безумной идеей, Джессика неожиданно для Поттера подалась вперед, в потом резко откинулась назад. От того, как её голова ударилась о стену камеры, раздался глухой удар. — Остолбеней! — быстро выкрикнул Поттер.        Теперь настал его черед беспокоиться. Конечно, подчиненные авроры не могли запретить своему начальнику войти в камеру осужденной. Но и Поттер не мог запретить им болтать об этом. А в случае, если узница после их встречи останется с увечьями или, чего доброго, разобьет себе голову насмерть, это никак не получится замолчать. Поэтому Поттер поспешил остановить допрос. — Помешанная, думаешь, Блэк защищал бы тебя так самоотверженно?! — в сердцах выкрикнул Поттер, поворачивая обездвиженную Джессику к себе спиной и осматривая её затылок. — Чокнутая!        Даже в бледном свете Люмоса было видно, как сквозь грязные светлые волосы проступила кровь. Но Лафингтон, на лице которой сквозь упрямое выражение читалось страдание, была в сознании и даже находила в себе силы смотреть на Поттера с ненавистью.        В голове у Джессики звенело. Удар получился неожиданно сильным. Если бы Джесс знала, что это настолько неприятно, она бы, быть может, была аккуратнее. Когда Поттер снял с Лафингтон все заклинания, она жалко сползла по стенке и оказалась на полу. Последнее скорее радовало Джессику. Пол тоже был холодным и, прижавшись к нему головой, Джесс почувствовала, что пульсирующая боль в затылке стихает. — Ну так и жди, когда дружок вытащит тебя, — бросил Поттер. — Пожиратели Смерти ждали своего Лорда четырнадцать лет. — А ведь вы уже не называете его имени… — протянула вдруг Джессика и мстительно улыбнулась, словно одна эта мысль придала ей сил, и опять засмеялась — надрывно, нервически.        Смех, правда, отозвался болью в затылке, и Джесс быстро умолкла. Поттер же отвернулся, решив, что разговаривать больше не о чем, и направился прочь. Тем более, что в камере стало ощутимо холоднее, и причина этому была слишком очевидной. Пропустив Поттера в коридоре, к камере узницы поплыли дементоры.        После ухода Поттера в камере стало вновь темно, и Джессика, сжавшись на полу, обхватила себя руками. Глаза медленно привыкали к темноте, но она и так знала — чувствовала — что дементоры рядом. Холод пронизывал до костей, хотя Джесс и без того постоянно знобило в последнее время. Она слышала, как в темноте шелестят их одежды, и чувствовала запах тлена. Джессика уже знала, что ей ничего не поможет, но инстинктивно пыталась защитить себя, закрыв голову руками. А в памяти уже вспыхивали самые страшные воспоминания…       Рабастан попытался выскользнуть из объятий статуи, упершись ладонями в её руки и пробуя подтянуться. Но золотая волшебница, слушаясь Грейнджер, сжимала его как тисками. Джессика увидела, как по телу Рабастана прошла судорога, как его лицо перекосило от боли, а потом он безвольно повис в руках статуи, как тряпичная кукла…

***

      Салазар вздрогнул и проснулся. Ему опять снились кошмары про ту ночь в Министерстве Магии. Рабастан в руках статуи, мертвый Люциус в гостиной Малфой-менора… Это не отпускало Салазара. Днём он мучительно думал о том, что с Джессикой в Азкабане, а во сне видел сцены гибели лучших его людей. Впрочем, Салазар верил в то, что Рабастан выжил. Он не мог не верить в это, тем более, после весточки от Долохова во время похорон Люциуса.        Встав с кровати, Салазар подошел к окну и открыл его настежь. Утренняя прохлада ещё спящего Литтл-Уингинтона немного освежила его мысли. Но один вид маггловского пригорода вызвал приступ тошноты, и Салазар опустил окно и зашторил его.        Вот уже месяц он влачил жалкое существование в этом проклятом месте. Со дня похорон Люциуса Темным Принц не покидал дома миссис Фигг и даже не списывался ни с кем из друзей. Скорее всего письма перехватывали. Во всяком случае, Салазару хотелось склоняться к этому, а не к мысли, что теперь вчерашние товарищи его презирают.       Сказать по правде, весь фатальный ужас проваленной операции в Министерстве до такой степени поразил и сломал Салазара, что какая-то его часть была даже рада этому забвению. Грядущее возвращение в Хогвартс будило в душе не радостное предвкушение, как в былые годы, а напротив — тревогу. Салазар не знал, как смотреть в лица товарищей, которых подвёл, и не представлял, как его встретят. Впрочем, это было меньшей из его проблем, если уж на то пошло.       Темный Принц опасался, что провал в Министерстве ударил и по его репутации в глазах старых Пожирателей Смерти. А заключение Джессики явно поубавило энтузиазма у всех его сторонников… За самим Темным Принцем был постоянный надзор. И как при таких условиях вновь поднимать волшебников на борьбу с Министерством и Поттером?..       Салазар опять лег в постель. Ему не хотелось ни есть, ни идти куда-либо. Он вообще редко покидал свою комнату, курсируя разве что до ванной и до кухни, по возможности стараясь избегать встреч с миссис Фигг. Ничего не хотелось. Только отвернуться к стенке, накрыться с головой одеялом и постараться поспать. Конечно, он соберется к началу учебного года и постарается держаться… Но пока на это элементарно не было сил. Не помогало даже давно проверенное средство — рассматривание фотографий родителей или собственной палочки. Перед родителями Салазар теперь испытывал чувство вины. Ему казалось, что они презирали бы такого бездарного сына.       Из мрачных дум Салазара вырвал стук в окно. Сперва Темному Принцу подумалось, что ему показалось. Но стук повторился — уже более явственно и настойчиво, а дремлющий в своей клетке Авис недовольно вскрикнул. Тогда Темный Принц все же встал и, отдернув штору, увидел маленькую сову с сердитым взглядом. В клюве она держала письмо, которое уже успело помяться, пока сова стучала в окно.       Ощутив смесь волнения и робкой радости, Салазар быстро поднял окно и забрал конверт. Птица же нахально влетела в комнату и, просунув клюв между жердочек клетки Ависа, стала пить.       Сломав печать, на которой не было ровно никаких обозначений, Салазар принялся читать письмо, написанное незнакомым ему почерком, который был скорее женским.       «Дорогой Салазар!        Надеюсь, что наша общая боль хотя бы немного притупилась, и Вы нашли в себе силы не падать духом. Многие общие друзья спрашивали меня о Вас, и я взяла на себя смелость утверждать, что нет такого несчастья, которое могло бы сломить Салазара Блэка. Ведь Вы, Салазар, наша единственная опора и защита в эти времена, и знать, что и Ваша воля дрогнула под гнётом несчастий, означало бы погрузиться в совсем безнадежную тьму.        Возможно, Вас удивляет, что я избрала столь смелый тон для своего письма? Но Вы знаете, Салазар, что всё самое ужасное, что страшило меня, уже случилось, и теперь я не боюсь ничего. Поэтому я позволяю себе роскошь говорить так, как я думаю. К тому же, я ведь не пишу ничего такого, что не могла бы написать любому другому своему другу во время траура по дорогому человеку.        Так или иначе, но я с хорошими новостями, Салазар. Во всяком случае, я надеюсь, что Вас эти новости хотя бы немного порадуют.        Пять дней назад в Малфой-меноре произошло радостное событие. А именно — четырнадцатого августа у меня родилась дочь. Восемь футов и пятнадцать унций, двадцать два дюйма. Я выбрала для неё имя Лючия, что означает светлая. Пусть она несёт свет в эти темные времена.        Отец моей дочери хотел, чтобы её крестным стали Вы, Салазар, и я прошу Вас об этом в память о нашем дорогом Люциусе. Это бы сильно порадовало его, ведь Люциус очень любил Вас, Салазар! Церемония наречения именем состоится в Малфой-меноре двадцатого августа в одиннадцать часов утра. Прошу Вас, Салазар, найдите способ быть на ней! Ради памяти Люциуса! И ради моей осиротевшей девочки!

Навсегда Ваш преданный друг, Пэнси Паркинсон».

      Тон письма, изобилующий эмоциями и восклицательными знаками, выдавал крайнюю степень волнения, которое владело Пэнси Паркинсон, когда та писала данное послание. Но Салазар ощутил неожиданный прилив радости. Причиной этому было то, что, даже оправившись после гибели Люциуса, Пэнси не возненавидела Салазара, а сохранила глубокую лояльность по отношению к нему. Новость о том, что у Люциуса родилась дочь, не вызвала у Салазара сильных эмоций. Детьми он не слишком интересовался, но в общем-то был скорее рад тому, что с ребёнком Люциуса всё в порядке.       Разумеется, даже речи не шло о том, чтобы пропустить церемонию. Салазару хотелось сделать хоть что-то для крестного для успокоения собственной совести, а также страшно хотелось досадить Поттеру, вырвавшись из-под надзора его людей. К тому же, в Малфой-меноре Салазар рассчитывал получить свежие новости если не о подполье, то хотя бы о том, что творится в Министерстве Магии. Как минимум Салазар желал знать, не нашли ли сестру Стюарта Забини. К возвращению в Хогвартс неплохо было бы понимал, стала ли она предательницей или жертвой людей Поттера.       Салазар посмотрел на календарь — было девятнадцатое августа. Церемония в Малфой-меноре была назначена на завтрашний день. И он собирался попасть на неё в любом случае.       На письмо Пэнси Темный Принц не стал отвечать, опасаясь, что его перехватят, и тогда меры надзора над ним, чего доброго, ужесточатся. Чудо, что письмо Паркинсон не перехватили. А впрочем, быть в этом до конца уверенным было нельзя. Возможно, оно вообще было ловушкой, нацеленной на то, чтобы заманить Салазара в засаду или подстроить какую-нибудь другую пакость… В свете последних событий ожидать можно было чего угодно. И все же Салазар решил, что завтра, незадолго до назначенного времени, попросту отнимет у старухи Фигг припрятанный летучий порох и воспользуется им по назначению. Поттер и его сотоварищи потом могут хоть в Малфой-менор за ним явиться, но разве у них будут основания помешать церемонии?       Решив таким образом, Салазар сразу же ощутил прилив бодрости и направился в душ. Освежившись, Темный Принц поморщился, глядя на себя в зеркало — порядком отросшие волосы вились и придавали ему какой-то безумный вид. Нужно было подстричься, но заставить себя пойти в маггловскую парикмахерскую Салазар не мог. А потому он ограничился тем, что приготовил на завтрашний день приличную одежду, которую предусмотрительно припрятал в шкаф — от котов миссис Фигг можно было ожидать любой подлости. Да и старуха наверняка донесла бы Поттеру, узнав, что Салазар собирается куда-то.       Утром, проснувшись очень рано, Салазар оделся, стараясь не шуметь, и выскользнул из своей комнаты. Прокравшись в гостиную, он без труда отыскал в небольшой вазочке на каминной полке летучий порох, припрятанный миссис Фигг на тот случай, если к ним явятся гости через камин и захотят покинуть дом таким же способом. Закравшись в камин, Салазар кинул себе под ноги горсть летучего пороха и проговорил спокойно и четко — Малфой-менор!        Взметнувшийся в камине зеленый пламень поглотил Темного Принца и понёс далеко прочь из Литл-Уингинга.