Бесполезно

Дым от сигареты Ромы струился в лунном свете, холодный ветер врывался в распахнутое окно, обжигая скулы и нос. Он видел каждое движение там, внизу, у старой котельной. Видел, как вышла она — поправила куртку, не оглядываясь. Как вышел он — Петров — и, сделав два шага, склонился над снегом, его тело содрогнулось в беззвучном спазме. Рома раздавил окурок в снегу, лежащем на подоконнике, и пошел вниз. Зубы противно скрипели, а глаза предательски щипало. Антон услышал шаги, поднял голову. Его глаза были стеклянными, губа — распухшей. Она все еще кровоточила и пульсировала, отчетливо напоминая о том, в каком бешеном ритме стучало сердце. Оно стучало не от страха перед Ромой. Оно выбивало странный, рваный марш — марш соучастника. В горле стоял ком, густой и соленый, как будто он проглотил всю грязь с пола котельной, всю ее холодную дрожь и свой собственный, оглушительный стыд. Но под стыдом, глубоко, как в болоте, шевелилось что-то новое. Не гордость. Никогда. Это было похоже на то, как если бы из него выдернули старый, гнилой корень — корень вечной неуверенности, желания быть удобным, невидимым. И на его месте осталась жгучая, пустая рана. Злость. Она не горела, как огонь. Она была твердой и холодной, как ледышка под языком. Злость на себя, на Лизу, на этот проклятый поселок, на Рому, который стоял сейчас перед ним, не как угроза, а как еще одно доказательство того, что мир — это боль, которую можно только терпеть или причинять. Парни смотрели друг на друга через морозную мглу. – Ты… к ней прикасался? — прозвучало сквозь зубы. – А ты чего хотел? Чтобы она сдохла в одиночестве, пока ты тут с собою разбираешься? — Антон еще раз сплюнул слюну, смешанную с кровью, и вытер рот рукавом. Почему-то именно сейчас он чувствовал себя сильнее Ромы. Нет, то был не триумф, это была злоба — первая в жизни Антона, горькая и отчаянная. Она родилась где-то глубоко внутри из боли, отчаяния и стыда. Конечно, он не был придурком. Он осознавал каждую секунду. Ее пальцы, впивающиеся ему в плечи. Ее прерывистое дыхание у него на плече — не страсть, а попытка заглушить внутренний вой. Ее крик — не от удовольствия, а от осознания очередного провала в ту же пропасть. Он был свидетелем ее самоубийства. И добровольным палачом. И эти две роли сплелись в нем в тугой, неразрывный узел. Он ненавидел себя за то, что согласился. И ненавидел Рому за то, что заставил ее дойти до этого — своей слепотой, своей глупой драмой, своим эгоизмом, который он выдавал за силу. Антон поднялся с колен, пошатнулся. – Она говорила, что ты свободный, — голос Антона был хриплым, но твердым. — Что ты один такой. Херня. Ты просто ссыкло. Просто боишься. Рома медленно перевел на него взгляд. В его карих глазах не было привычной угрозы. Была усталость, глубокая и вязкая, как мазут. – Боюсь? — он хрипло усмехнулся. — Чего, Петров? Тебя? – Всего, — отрезал Антон. Он не отводил взгляда, впервые в жизни чувствуя, что его зелень может быть не слабостью, а чем-то острым, как битое стекло. — Себя. Этого дерьма, в котором живешь. И ее. Больше всего – ее. Потому что она тебя видит. Насквозь. Слова Антона, как лезвия, входили в незащищенные места. Рома сжал кулаки, но не для удара. Чтобы удержать дрожь, которая начала подниматься изнутри. – А ты ее не боишься? После этого? — Рома кивнул в сторону котельной. – Боюсь, — честно сказал Антон и сам поежился от дрогнувшего голоса. — Я боюсь, что теперь, когда она посмотрит на меня, она увидит не человека. Увидит… это. И я буду для нее лишь напоминанием. Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь порывами ветра. Они стояли так минуту, а может пять. Вглядывались в серые лица друг друга, выцветшие, словно старые фотографии, и осунувшиеся под тяжестью навалившихся проблем. Фигура Ромы потеряла всю массивность и силу, словно физически стала меньше. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но что тут можно возразить или добавить? Антон кругом был прав. Рома развернулся, снег скрипнул под ногами. – Что ты будешь делать? Просто уйдешь? — врезалось в спину еще одно обвинение, и он остановился, выдохнул облако пара и, опустив плечи, пошел дальше. Оставляя Антона одного там, в свете фонарей и луны. Антон не двинулся с места. Дрожь, которую он сдерживал перед Ромой, накрыла его с головой. Зубы выбивали дробь. Он снова склонился, но уже не от тошноты, а от леденящей усталости, которая внезапно сломила его колени. Он боялся тишины внутри себя. Той самой, что наступила после отлива злости. Злость была щитом. А теперь его не было. Была только дыра — обжигающе пустое место, где раньше жила его невинность. И эта дыра медленно заполнялась холодом. Не отчаянием, а чем-то худшим — пониманием. Он больше не был Антоном Петровым, тихим новеньким из Москвы. Этого парня сегодня не стало в той котельной. Осталось... что-то другое. Существо из стыда, гнева и какой-то жуткой, непривычной решимости. Он поднял воротник, спрятал руки в карманы и пошел не в сторону дома Петровых, а обратно, к заброшенной даче. На пороге его встретил Бяша. Бурят был навеселе, но веселье с его лица сползло, как только он увидел Антона. — Тох? Ты че такой... Где Лиза? — спросил он, и в его глазах мелькнула тень братской тревоги, той самой, которая всегда была глубже любых драк и пьянок. Антон остановился и посмотрел на него прямо. Зеленые глаза, обычно такие нерешительные, сейчас были темными и непроницаемыми, как лесное озеро ночью. — Она ушла, — голос Антона был ровным, без интонаций. — И мне сейчас нужно уйти. Скажи ей... — он запнулся. Что сказать? «Прости»? Это было бы лицемерием. «Я помню»? Это стало бы пожизненным приговором для них обоих. — Скажи ей, что Рома искал ее. У котельной. Он солгал. Но это была не трусость. То была справедливость. Пусть Рома получит свою долю последствий. Антон чувствовал, как внутри него крепнет эта новая, холодная жестокость. Она была почти физической, как дополнительный орган. — Че случилось-то на? — Бяша шагнул вперед, хватая Антона за плечо. Его хватка была сильной, но Антон даже не дрогнул. Он просто медленно перевел взгляд на руку на своем плече, а затем — снова в глаза Бяше. — Спроси у Ромы. Или у нее самой. Меня тут больше нет. Он вывернулся из хватки — не резко, а с какой-то леденящей плавностью — и зашагал прочь, в сторону леса, оставляя за спиной ошарашенного Бяшу и гулкую музыку умирающей вечеринки. Ему нужно было пройти через тайгу. Домой. К сестре. К теплым огням и наивным вопросам, на которые у него больше не будет ответов. Он шел, и каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в нем четким щелчком: «Больше. Не. Будешь. Прежним».   ***   Рома не пошел домой. Ноги вели куда-то вглубь поселка, по улицам, освещенным желтыми тусклыми фонарями, туда, где появлялся он крайне редко. В дырявый карман олимпийки впивался холод, но было не до того. В ушах гудели слова Антона, навязчивые, как мошки в разгар лета близ водоема. «Ты просто ссыкло. Боишься. Ее — больше всего.» Петров, блять, Петров. Тот самый бледный придурок, которого он прессовал на вечеринке, который раздражал своей правильностью, своей беспомощностью. Сейчас он кругом был прав. Именно его слова точно врезались в самую уязвимую точку, в ту самую слабину, которую Рома десятилетиями зарывал в песок, барикадировал кирпичами и бетоном, создавая свою хулиганскую броню. Слова-гвозди. И каждый из них был способен распять Пятифана прямо сейчас. Он завернул за угол и уперся лбом в холодный кирпич гаража. Дышал, выпуская клубы пара, которые тут же разрывал ветер. Сперва это был просто глухой, неровный выдох. Потом горло сжало, будто тугой удавкой. Он зажмурился, стиснул зубы, но это не помогло. По щекам, смешиваясь с грязью и снежной водой, поползли горячие, предательские полосы. Не рыданий — рыдать не хватало сил. Просто беззвучные, неудержимые слезы стыда и беспомощности. Пряжка отцовского ремня, удары, которые он принимал молча, гордо стиснув зубы — все это казалось детской забавой по сравнению с ледяным ножом этой правды, который вонзил в него Антон. Тогда он боролся с внешним врагом. Теперь враг оказался внутри. Он вспомнил Лизу. Не ту, что сейчас, а ту — с раскосыми серыми глазами, которая в детстве смеялась громче всех, когда он, корча из себя злодея, гонялся за ней с шишкой. Ту, что позже смотрела на него не как на клоуна, а как на... на что? На человека. Просто на человека. И он, вместо того чтобы быть им, начал строить из себя героя. Или, может быть, злодея? Он и сам не понимал, кем пытался стать, но сейчас стало предельно понятно, что стал он жалким посмешищем. Трусом, который не в состоянии взглянуть правде в глаза.  Рома с силой вытер лицо рукавом, оставив на ткани темный развод. Слезы прекратились. Осталась густая, тяжелая тишина, как после взрыва. Он оттолкнулся от стены и двинулся дальше, ноги несли его куда-то самотеком. Он не думал ни о чем. Слова Антона утонули в этой тишине, оставив после себя только тупое давление в висках и знакомый привкус крови на языке — он закусил губу, сам того не заметив. Он шел, и постепенно окружающий мир начал проступать сквозь онемение, как проступает изображение на пленке. Вот мигающий фонарь над калиткой. Вот следы шин на снегу у знакомого ларька, а дальше старый покосившийся частокол, закрывающий пустырь со стертыми покрышками и металлическими бочками. Тут, сквозь прутья частокола, вдруг пробился яркий оранжевый свет, а сквозь морок мыслей наконец стали долетать веселые знакомые голоса. Рома не был уверен, сколько времени он шел или, быть может, бежал, раз оказался тут так быстро, но он точно знал, что ждет его на пустыре. Казалось, жизнь сама только что подкинула лучший способ забыться, или то было подсознание, спасавшее его психику от полного распада. Это была не мысль, а инстинкт. Как у раненого зверя, который тянется к своему логову, даже если в нем холодно и опасно. Его логовом теперь была эта драка. Он не крался. Шагнул в пролом в заборе и вышел на свет костра, как выходят на сцену, когда занавес уже поднялся и обратного пути нет. Оранжевые тени плясали на лицах, выхватывая знакомые черты. Их было трое. Андрей сидел на перевернутом ящике, закинув ногу на ногу, и что-то рассказывал, жестикулируя. Увидев Рому, он замолчал не сразу — закончил фразу, лениво повернул голову, и только потом медленная, неприятная улыбка поползла по его лицу. Все в нем кричало о желании быть героем, звездой, и в этом Рома впервые узнавал себя. — О, — растянул он. Голос был сиплым от холода и выпивки. — Пятифан. Думал, ты свою москвичку стережешь, а ты к нам. Че, сбежал? Смешок пробежал по кругу. Рома стоял, впитывая в себя этот звук, этот запах дыма и одеколона. Это был простой мир. Мир, где все решается кулаками, где боль — это понятно, где унижение можно смыть кровью. Мир без этих ебаных тонкостей, без этой внутренней тошноты, которая поднялась в горле при слове «москвичка». Он даже не понял сразу, про кого это — про Антона? Была то попытка назвать Рому педиком или иная “интеллектуальная” шутка — неважно. Суть была в одном — уколоть. И эта примитивная, тупая попытка унижения была сейчас почти благом. Она была понятна. Ей можно было дать ответ. Тот самый, который он знал лучше любых слов. Рома молчал. Андрей привстал, расправил плечи. Он был чуть ниже Ромы, но шире, крепче. — Или пришел извиняться? — продолжал он, делая шаг вперед. Огонь подсветил его лицо снизу, сделав его похожим на маску. — За то, что твоя шавка по моей территории шлялась? Я ж тебя предупреждал, Пятифан. Кто ко мне лезет, тот… Рома не дал договорить. Он даже не осознал момент решения. Тело среагировало само — короткий, пружинистый шаг вперед, и кулак, идущий снизу вверх, прямо под дых. Это был не красивый удар, не боксерский. Это был удар с улицы, грязный и эффективный. Воздух с хрипом вырвался из Андрея. Он ахнул, согнулся, но не упал. Инстинкт и озлобленность выправили его. Глаза, широко распахнутые от неожиданности и боли, через секунду сузились до щелочек. Ответный удар пришел почти сразу — короткий, жесткий, который пришелся Роме по ребрам. Боль, острая и точечная, разлилась по боку. Рома отступил на шаг. В круге кто-то засвистел, кто-то крикнул что-то неразборчивое. Андрей, почувствовав преимущество, ринулся вперед, заваливаясь всем телом. Он рванул, и оба рухнули на заледенелую землю. Удар головой о землю оглушил Рому, в глазах поплыли искры. Сверху на него обрушились удары — не кулаками, уже, а чем-то тяжелым, может, кастетом, а может, просто всей тушей. Боль вспыхивала в висках, в скуле, кровь тут же наполнила рот теплым, металлическим вкусом. Никаких мыслей. Только мышечная память и растущая, черная пустота, в которую с грохотом проваливался весь его стыд. И тут, под этим градом, в этой грязи и боли, что-то внутри перещелкнуло. Не ярость. Не адреналин. Нечто более древнее и слепое. Звериная решимость пережить любой ценой. Он не почувствовал следующего удара. Он просто увидел мелькнувший над собой локоть, вцепился в него обеими руками, и с ревом перекатился, меняясь с Андреем местами. Теперь он был сверху. И мир не просто сузился — он пропал. Осталось только это лицо под ним, перекошенное яростью, пахнущее перегаром, грязное от пыли и дыма костра. Рома не бил, избивал. Кулак за кулаком, коротко, механически, всей тяжестью своего тела. Первый удар — в переносицу. Второй — в уже открытый рот. Он не слышал хруста зубов, не видел, как брызнула кровь. Он видел только отражение костра в широко открытых, остекленевших глазах Андрея. И в этом отражении — свое собственное лицо. Искаженное, нечеловеческое. Кто-то рванул его за плечо, пытаясь оттащить. Рома отмахнулся, не оборачиваясь, попал во что-то мягкое, услышал стон. Другой попытался ударить его сбоку, и в ухе зазвенело, но это лишь добавило топлива в бешеную машину его тела. Он схватил Андрея за волосы, приподнял его голову и с размаху ударил о землю. Раз. Потом еще. Мозг отключился, отдав управление чему-то темному внутри, что знало только один закон: враг должен перестать двигаться. Навсегда. — Ром! Ром, хватит! — чей-то голос, далекий и искаженный паникой, наконец пробился сквозь белый шум в ушах. Пятифан замер. Кулак, занесенный для следующего удара, дрожал в воздухе. Под ним Андрей не двигался. Из разбитого носа и рта текла темная, почти черная в свете костра струйка. Глаза были закрыты. Дыхание вырывалось из Ромы клубами, как у загнанного быка. Он медленно разжал пальцы, впившиеся в чужую куртку, и откатился в сторону. Встал на колени. Тело гудело от боли, скула пульсировала, из рассеченной брови заливало глаз. Он смотрел на неподвижное тело Андрея, на перекошенные испуганные лица его ребят, которые уже не лезли, а отступали, как от дикого зверя. И только сейчас, когда адреналин начал отступать, его накрыло. Не гордость от победы. Не облегчение. Стыд. Жгучий, тошный, в тысячу раз сильнее того, что он чувствовал у гаража. Он переступил черту. Он не просто дрался — он пытался убить. И не из благородной ярости, а из того самого страха и беспомощности, которые загнал так глубоко, что они вырвались наружу вот в этом уродливом, животном насилии. Он поднялся на ноги, шатаясь. Кровь капала с подбородка на снег и выделялась там ярким алым пятном. Никто не пытался его остановить. Он развернулся и пошел прочь с пустыря, оставляя за собой тишину, нарушаемую только хриплым дыханием и треском костра. Он победил. И эта победа пахла кровью, страхом и осознанием того, что он, Рома Пятифанов, возможно, и есть то самое чудовище, которого всегда боялся встретить в зеркале. Он не пошел к Лизе. Не потянулся к бутылке. Он пошел туда, куда его ноги несли последние годы каждый раз, когда становилось невыносимо — на задворки поселка, к старой трансформаторной будке, заваленной ржавым железом. Его берлога. Он залез внутрь, привалился спиной к холодной стенке и закрыл глаза. В темноте под веками снова и снова вспыхивало отражение костра в глазах Андрея. И его собственное лицо в этом отражении. Теперь он знал. Он не боялся, как говорил Петров. Он был опасен. И эта опасность была не силой, а болезнью. Болезнью, которая могла сожрать не только врагов, но и тех, кого он… Он не договорил даже мысленно. Слишком страшно было думать, к кому применить это слово. Снаружи завывал ветер. Рома сжался в комок, пытаясь загнать обратно в клетку то, что уже вырвалось. Он не молился, не думал. Просто сидел и слушал, как его сердце, уже не бешено, а тяжело и глухо, стучит в грудной клетке, словно молот по наковальне, выковывая из него нового человека. Или окончательно добивая старого.