Ревность

Он отдается.Отдается без остатка первому попавшемуся, к кому пришел и кто был свободен.Да если бы и не был свободен, он бы сделал так, что что бы все время было занято им-главарем мафии, ведь никто не посмеет ему отказать, все его слушаются. -Давай…быстрее… Изана ошалело скачет на члене Рана не думая о последствиях, о том, что их могут увидеть, что то о них подумать, кто они, а кто он.И это глупейшая ошибка.Ран ускоряется, заставляя тело на нем выгибаться почти дугой, закидывать голову, выставляя кадык, в который Ран, непременно, вгрызается зубами, будто пытаясь его оторвать. -Заводишь… Все что может проговорить старший Хайтани, забывшийся в потоке страсти и пошлости, исхоящей от Изаны.Они даже не смеют подумать о том, что за ними наблюдают.Ревнивый Санзу, который думает, что Изана только его, принадлежит только ему и никому другому.Стоит за приоткрытой дверью кабинета, смотря в пространство, слыша стоны Курокавы, сжимая, до побеления костяшек, катану и обещая убить Рана, если он тотчас же не закончить трахать его Изану. Почему Харучие вообще решил, что Изана Курокава его и только его? Наверное, в бредово-воспаленном мозге после очередной дозы у него взыграли признаки ревности когда он терся щекой о белоснежные ботинки своего главаря, смотря, преданно, в глаза снизу вверх, как самая настоящая собака на привязи, которой прикажи убить-убьет, заливаясь диким хохотом.Ревнует он Изану ко всем и ко всему. Только он может трогать его Изану, только он может обладать телом его Изаны, только он может быть с его Изаной, а не братья Хайтани, которым мало развлекаловки друг с другом, они решили вовлечь в свои игры еще и Курокаву, который сейчас так бесстыдно скачет на чужом члене, закатывая, в блаженстве, глаза, прося о большем, впиваясь ногтями в сильные плечи Рана, который входит глубже, дальше, больше, снова и снова попадая по простате и выслушивая сладкие стоны на ухо. -Р-ран…я скоро… Последний стон и Изана кочает почти заваливаясь на старшего Хайтани всем своим весом, насаживаясь до основания, сам же Ран чувствует, как сокращается все внутри Курокавы, сжимая его орган.От такого грех не кончить, что, собственно, парень и делает, прижимая к себе разомлевшего, после оргазма, Курокаву. За дверью больше никого не остается, Харучие уходит к себе, поклявшись отомстить ни то себе, за оставленные где попало, наркотики, ни то Изане, за то что он отдался, так просто Рану, ни то Рану, что он обладал его Изаной. И Харучие мстит.Всем.Каждому.Себе, Изане, Рану.Всем… Вбиваясь в податливо-нежное тело под ним, грубыми толчками, вливается, кусачим поцелуем, в губы, в бедра ногтями, оставляя на ним борозды и полосы.Мнет, лижет и кусает набухшие бусинки сосочков, слушая полузадушенные стоны. Он, наконец то, обладает тем, о ком мечтал, представляя в наркотическом мареве разные непотребства и наслаждаясь ими в одиночку, глухо шепча имя того, кто не досягаем.Сейчас он полностью его.Распластался на диване в его кабинете, стонет Его имя, выгибается, просит больше. А Санзу понимает, что это действия наркотиков, которые еще не выветрились.На завтра же Изана помнить ничего не будет.Ну и пусть.Ну и поделом.От этой горькой осознанности Хару вбивается сильнее, быстрее, глубже, жадно кусая и оставляя следы от зубов по всему хрупкому телу Изаны. Он хочет его пометить везде, что бы знали, что Изана-его и ничей больше.Ни Рана, ни Риндо, только его-Харучие Санзу.И никто, кроме него, его трахать не будет, иначе он этому кому то, член отрежет и в глотку засунет, что бы давился до кровавых слюней. -Хватит… Ран… Хватит, я больше не могу… Хару слышит эти слова гулом в ушах, перед глазами начинает плыть и двоиться, то ли от гнева, то ли от наркотиков, принятых недавно.Но он, назло, продолжает вбиваться в тело Изаны.Не помня себя, достает нож, в запале царапает, чуть ниже грудины парня под ним, свое имя. -Ты.Принадлежишь.мне! Запомни это! Последние толчки, сдавленный стон Изаны и почти что рык-Харучие, оба кончают одновременно.Санзу поправляет брюки на себе, застегивая ширинку и ремень, он не беспокоится об Изане, лишь стирает первой попавшейся материей кровь с тела, укрывает его, небрежно, его же плащом и уходит.