Подснежники ожили

Ромочка — самый настоящий хулиган. До гопоты в глазах Тоши он с Бяшей ещё не дорос. В первую очередь, благодаря самому Петрову: это ведь он этих дворовых щенят приручал старательно, грызся из-за плохого поведения в кровь. Поначалу, конечно, боязно было связываться, слова тщательно подбирать — вдруг прилетит? Только Рома и Бяша были единственными людьми, кто водиться с ним не чурался. Новые одноклассники после пропажи Семёна на него косились с подозрением, хотя словами его не поддевали никак. Лишь Катька, первая сплетница деревни, перешёптывалась о нём со своими подружками, небылицы строила. Её Антон предпочитал игнорировать. С местными авторитетами так, правда, не получалось. Они к нему лезли настойчиво, будто его осторожной отстранённости не замечали вовсе. Наверняка так и было. Пришлось примиряться. Хотя криминальный дуэт быстро усвоил Антонову позицию: он не пьёт, не курит, в драки без необходимости не лезет, помогать им в незаконных авантюрах не станет. Пусть «отличницей и комсомолкой, на» походит, но зато порядочность сохранит. Хотя со временем собственные заветы соблюдать становилось всё сложнее. Приходилось часто этих двоих из передряг вытаскивать, прикрывать перед учителями и взрослыми. Иначе же с кем ему здесь болтать? Проще было воспользоваться заработанной репутацией, схитрить, чтобы ребята прощения быстрее получили. Разгильдяи же полные, чтоб их. Надоело это, в самом деле, жутко. Или он просто к чужим угрозам так скоро привык? Огрызаться начал в особенно плохие дни, с безразличием относясь к дальнейшим последствиям, а потом вконец осмелел. Может, из-за того что понял, откуда ноги растут: все проблемы у них от ситуации в семье были. Бяша с матерью один жил, не мог с сумасшедшим умом её управиться. Ещё с детства от других неприятные обзывательства о ней слышал, злился и отстаивал мамину честь кулаками. Затаили обиду за это на него ровесники в ответ, водить дружбы не захотели, только Ромка его и принял. Почему он? Понимал, наверное, потому что. У него обстановка дома ещё хуже была с матерью-алкоголичкой и отцом военным. Невыносимо строго относился к нему второй и абсолютно безразлично первая. Вот и пришлось выживать самому, выкручиваться как-то. Кто мог им двоим о чести и достоинстве глаголать? За важность образования пояснять? Не было у них хорошего примера перед глазами, никто и не хотел мальчиками заниматься. Дома смотрели сквозь пальцы, через вереницу претензий и упрёков, а в школе не считали нужным бить тревогу. Вот Антон и решил сам за них взяться. Конечно, в первый раз они его всерьёз не восприняли. Бяша загоготал, как от удачной шутейки, а Рома растянулся в привычном оскале улыбчивом. Когда же Петров с самым недовольным видом повторил свой протест, от него и вовсе отмахнулись легко, словно мнение его не стоило ничегошеньки. Тоша, к беде, этот жест запомнил совершенно отчётливо, настолько сильно его такое отношение к себе задело. Второй раз он просто-напросто загородил им дорогу со словами: «Вы никуда не пойдёте». Бяша на подобный трюк растерянно замолчал, действительно замирая перед бескомпромиссным другом. Рома, порядком раздражённый их десятиминутной перепалкой прежде, среагировал более бурно: нахмурил густые брови, и предупреждающий изгиб губ заставил Антона напрячься. Впрочем, не сдаться. Чужие руки схватили за воротник так, что паренёк еле на ногах удержался. Оскорбления прямо в лицо не казались чем-то неожиданным — Пятифан же вспыхивал гневом, как спичка, его спровоцировать на раз-два было. Тоша даже и не старался открытого конфликта избежать, знал, что с этим бараном лбами точно придётся столкнуться. Потому не отступил, заглянул в глаза, тёмные, бешенные, твёрдым взглядом, повторил запрет чуть ли не в губы ему. Следом прилетел кулак. Антон отшатнулся от Ромы, согнулся, за нос хватаясь, ощущая как неприятно скрутился узел в животе. Он знал, естественно, что драки не миновать, но всё же до последнего надеялся, что рука у того на него не поднимется. А она поднялась, ещё как поднялась. Благо, к ним Бяша, сбросивший с себя оцепенение, подоспел: перехватил Пятифана за плечи, потянул отчаянно и быстро в сторону, лишь бы самому под удар не попасть. Рома же глаз горящих с Тоши не свёл, рванул вперёд, из хватки чуть ли не вырываясь, а когда не вышло, бросил ответное обвинение: «Ты что мне, типа мать, что-либо указывать?!». Антон аж распрямился от такого заявления. Пронзительно кольнуло в груди, сказанное почему-то прошлось по сердцу лезвием. Тоша ощутил как всё внутри закрутилось узлом, разочарованное и возмущённое. Собственная забота, которая исходила из глубины души, вмиг показалась удавкой. Мог ли он душить их навязчивым беспокойством? Нет. Нет-нет-нет, он был в этом уверен. Петров мог понять драки, отстаивание авторитета перед знакомыми, но не больше. Отжимать деньги у пятиклассников было неправильно. Вытаскивать даже просто в качестве угрозы на стрелках нож было неправильно. Стащить целый блок сигарет из магазина, может, и казалось им ребяческой идеей, но только последствия ждали их совсем не детские. И это тоже было неправильно. Рома и так в участке себя как дома чувствовал и всё равно каждый раз проделки выдавал, словно по грани ходил. И что же их не устраивало? То, что Тоша им по кривой дорожке не давал пойти? Антон прищурил глаза, вмиг меняясь. Черты лица заострились как-то, приобрели непримиримость в каждой линии. Бяша это сразу приметил, удивился очень, с Ромой в руках даже замер. Пятифанов бездействие друга хорошо уловил, но прежде чем выкрутиться из цепкой хватки, решил за чужим ошеломлённым взглядом проследить. И вдруг понял. А Петров, казалось, только и ждал, когда на него глаза наконец поднимут. Потому что он наклонил пристально голову и заговорил. Слова, злые и обнажённые, срывались с его губ отрывистыми криками. Так взлетали птицы, в которых мальчишки метали снежки с извечной надеждой попасть. Так ломались первые подснежники под подошвой неаккуратных ног. Так исчезало доверие. Хватит, в конце концов. Натерпелся. А ему ведь было что на этот счёт сказать. Например, о том, насколько он к ним обоим хорошо относился. О том, как ненавидел грязные Катькины слухи. Верил в этих дуралеев до последнего, хотя другие за спиной постоянно шептались, что из них ничего путёвого не выйдет, что они «такого хорошего мальчика, подающего большие надежды ученика» совсем испортят. Залечивал из раза в раз чужие боевые ранения, смиренно переносил несносный мальчишеский пыл. На ночь у себя оставлял, откармливал и отпаивал, лишь бы им чуть легче жить стало. Даже сейчас ссорился с ними не из-за скверного настроения, а из-за чистого беспокойства. Небезразличности. Но разве могли они понять это? Или, скажем более точно, могли ли они это принять? Бяша, может, и мог. Сам он, в сравнении с Ромой, из принципа никогда не упрямился, наоборот, старался к Тоше прислушиваться, мнение дружеское учитывать. Только вот если Петров с Пятифановым в разговорах на одном и том же не сходились, то Бяша закономерно терялся. Ромка был ему лучшим другом, единственным авторитетом и кумиром, чьё слово являлось абсолютом вещей. Сложно было не принять его сторону автоматом. Но ведь и Антона он ценил. Их Тоху, который, может, не состоял в банде с малых лет, но вписался в неё так, точно таскался с ними все предыдущие года тоже. Это было иррационально: они оба ощущали, что Петров был неотъемлемой частью их жизни даже до его появления в ней. Он знал фирменное приветствие, с завидным упрямством втолковывал — хотя они лишь списывать просили, — в буйные головушки геометрию и был осведомлён, где расположено их секретное место. Информацией, которой обладал он, просто-напросто не владел никто другой: Антон являлся единственный свидетелем каждой их глупости, каждого необдуманного поступка и даже совсем не пацанской слабости. Видел, в конце концов, в них не только местную шпану, но и какой-никакой потенциал. Именно поэтому Бяша не мог слёту поддержать чью-то позицию. Именно поэтому он справедливо, в глубине души уж точно, считал, что кто-кто, а Тоша нравоучения им затирать право имел. Рома же с каждым произнесённым словом Петрова всё больше понимал, что сглупил. Конечно, Антон мог с полной уверенностью беспокоиться за друзей — хотя бы по той причине, что никто другой подобным заниматься бы не стал. Но признать это сейчас вслух означало бы дать заднюю, чего Пятифан себе бы в жизни не позволил. Именно поэтому он с раздражением стряхнул с себя Бяшины руки и остался стоять на месте, выслушивая чужое возмущение. Нужно было просто дождаться окончания этого монолога и попробовать свести конфликт на нет. А Петров, казалось, уже почти задыхался. Говорил непривычно громко и зло, от чего в груди кололо болезненной нехваткой воздуха, буквально досуха себя выжимал в попытке достучаться. И какой реакции удостоился? Бяша позади Ромы глядел с растерянностью и чуть приоткрывал рот в удивлении, но Пятифану, чёртову Пятифанову, будто бы было совершенно всё равно. Его лицо выражало угрюмое ожидание, и Тоша эту эмоцию прекрасно знал. Так Ромочка смотрел на учителей, когда они отчитывали его за очередную двойку. Так Ромочка слушал нотации взрослых, которые корили его за некультурное поведение. Пропускал надоедливую речь мимо ушей, лишь бы в конце извиняюще поддакнуть, что он понял, принял и учтёт в будущем. Как же Антон мог забыть? Рома ведь н-е-и-с-п-р-а-в-и-м-ы-й. Петров оборвался на полуслове, когда до него наконец дошло. Брови в отчаянии взметнулись вверх, хотя он всем своим нутром ощутил, как желудок, наоборот, ухнул вниз. Пришлось прикусить правую щёку до крови, только бы ребята не уловили совсем уж девчачью дрожь его нижней губы. Он распрямился, чтобы махнуть на друзей рукой, но вдруг увидел — пальцы мелко-мелко трясло. Это стало последней каплей. С тяжелым сердцем Антон попятился и развернулся. Шаги ускорялись с каждым рваным вздохом. Глухой ритм эхом отдавался в ушах, бил по его существу, угрожая разрушить хрупкую клетку ребёр. Через метров пять он и вовсе сорвался на бег. Протоптанная тропа, извилистая и знакомая, уводила его ещё дальше, защищая от взглядов, уставившихся вслед. Разум раз за разом прокручивал последние события, вытачивал малейший жест на подкорке сознания. Боль, которую он чувствовал от бессердечного отношения Ромы, ощущалась глубже любой физической раны. Это было пренебрежение, которое Антон даже предположить был не в силах. Он не ожидал, что чувства к Роме настолько глубоки, и это понимание буквально убило его. Как же так вышло? Слёзы сами собой навернулись на глазах и затуманили зрение. Пришлось остановиться, прислонившись к ближайшей ели. Тоша сдёрнул очки с переносицы и в слабости прикрыл веки. Зуд от иголок и ветвей, царапавших кожу, был ничем по сравнению с истерикой, поглотившей его. Неужели он и вправду любил его? Любил, конечно, любил. Точнее, сох по своему лучшему другу уже как полтора года. Целых полтора года, а дни и ночи Петрова были пронизаны мыслями лишь об одном драгоценном человеке. Каждый взгляд, каждый оскал, который бросал ему Рома, впечатывался в сердце сплетением извечного тепла и воспроизводился снова и снова, точно заевшая пластинка. Как истинный художник и самый настоящий влюблённый дурачок, Тоша глазел на Пятифана при любом удобном случае — на уроках и прогулках, ночёвках и гулянках. Собственное любование другом казалось ему до неприличия очевидным, но ребята с их простоватым нравом ничего не замечали. Поэтому он продолжал посмеиваться немного невпопад и без устали заслушивался Ромиными рассказами о их с Бяшей приключениях. В конце концов, в историях прошлого Петров узнавал о своих друзьях много нового и жаждал впитать каждое слово, каждую грань хулиганской личности. Особенно ему нравилась Ромина привычка давать знакомым смешные прозвища, ведь любое из таких отдавалось радостным и нежным призвуком в груди. Тоша ценил малейшую мелочь — от чужого спокойного взгляда на прекрасный закат до бесстрашия перед лицом потенциальных угроз. Смелый и бойкий, Рома завоевал сердце Антона лишь огнём в глазах. И Петров, как ни отнекивайся, ничего с этим поделать не мог. От того и была ещё гаже их недавняя ссора. Он же хотел как лучше, а получилось как всегда. Впрочем, воспоминания вызвали на губах слабую улыбку. Петров покачал головой и протёр краем кофты мокрые от слёз очки. Что-то он совсем расклеился. Так дело не пойдёт. Отцепившись от ствола ели, Антон наконец глубоко вздохнул. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Истерика постепенно стихала, и узел в животе ослабевал. Делать было нечего и, окончательно успокоившись, Тоша поплёлся в сторону дома. Там его ждали Оля и мультики. Об остальном можно подумать и потом.

***

Бяша мириться, конечно же, пришёл первым. Подошёл после школы в одиночку и глазами узенькими, виноватыми в невозмутимого Антона вгляделся. Несколько секунд собирался с силами, формулировки нужные подбирал — извинялся толково и с расстановкой. Мешкался изредка, понятное дело, но с Петровым в том, что нужно с их дурными приключениями завязывать, согласился. Губы его, когда Тоша всё же благосклонно кивнул, растянулись в радостной улыбке и показали два недостающих зуба. Что же Антону оставалось после этого делать? Он по натуре своей вообще был человеком добродушным и отходчивым, злобы долго никогда держать не умел, особенно столкнувшись с Бяшей и его характерной щербатой ухмылкой. Очевидно, он его простил. На душе стало намного легче. Петров даже решил друга до дома проводить: Пятифанов на горизонте не появлялся, к тому же Тоша, всю неделю ходивший от ребят обособленным, совсем не прочь был поболтать о разных пустяках. На следующий же день он наблюдал презабавную картину. Пацаны в класс явиться соизволили только к третьему уроку, для них это было совершенной нормой, но то, что происходило на каждой перемене после, заставило Антона повеселеть. Бяша казался чрезмерно настойчивым: он активно жестикулировал, загонял уже порядком раздраженному Ромке что-то особенно упорно. Пятифан, что удивительно, особо сильно не сопротивлялся, только вздыхал частенько и кивал. Такое смирение в поведении главного хулигана школы застать удавалось раз в век, и Петров постоянно оборачивался назад, лишь бы ещё чуточку поглазеть на друзей. Глазеть приходилось максимально аккуратно, так как оба парня и сами весь день сверлили его спину взглядами. Тоша подозревал, что и разговоры их крутились вокруг его скромной персоны. Подтвердил он свои догадки уже дома, когда пошёл открывать нежданному гостю дверь. Родители до вечера укатили в город, у Оленьки, гостившей у одноклассницы, при себе всегда имелись ключи — вариантов того, кого бы могло к нему занести, было мало. Скорей всего, это был Бяша, в крайнем случае, Полина, хотя она всегда звонила перед тем, как забрать его гулять. Именно из-за своих предположений Антон, который, никого не опасаясь, распахнул входную дверь, впал в ступор. На пороге оказался Рома. Мальчишечьи руки с разбитым костяшками сжимали подснежники. Чёртовы подснежники с нежными лепестками и тоненькими, хрупкими стебельками. И может это было не столь романтично, как в случае с Морозовой, так как на дворе расцветала ранняя весна, Тоша этот извинительный жест оценил. Сердце тут же переполнилось теплом и благодарностью. Пятифан, склонив голову и сгорбив плечи, стоял перед Антоном словно покорный пес, готовый просить прощения до самого упаду. Петров же долго не мог отвести взгляда от цветов — слишком уж красивыми они были. Хотя, в конце концов, ему всё же пришлось поднять глаза на чужое лицо. Только то, что он там обнаружил, ошеломило его — такая удивительная смесь сожаления и упрямства отражалась в любимых чертах. Понятное дело, последняя ссора причинила боль обоим, но чтобы она задела Рому настолько? Или это из-за самого Антона? Искра надежды на то, что всё можно исправить, загорелась в душе. Тоше очень, очень хотелось думать, что Пятифанов действительно сожалеет о своих действиях и готов сделать всё возможное, чтобы стать лучшей версией себя. Несколько секунд они гипнотизировали друг друга. А потом Рома шагнул вперёд и, набрав воздуха полную грудь, начал: — Знаешь, — голос звучал взволнованно, но стойко, — ты прав. Мы с Бяшей можем нахуй обойтись и без лишней пачки сигарет. К чему нам ещё приводы в участке, а? — он на секунду поджал губы. — Тоша, я до хуёвости сожалею о том, что между нами такая шляпа вышла. Я не хотел причинять тебе боль, моя вина, что всё так закрутилось. Прости меня, пожалуйста. Он замер, точно в ожидании гильотины. Антон аж глаза распахнул. Его гордый, немногословный Рома извинялся перед ним с жгучей искренностью и стыдом в каждом слоге. Пальцы сжались на стеблях чуть сильнее, выдавая внутреннею неуверенность бесстрашного хулигана. И что-то до боли очаровательное привиделось Петрову в этом моменте. Взгляд тихонько скользнул по острым чертам, угловатому подбородку и гордо вздёрнутому носу, словно ласковое дуновение ветра, нежно гладящее щёки. Красивый. Какой же красивый. Верил ли сам Ромка в свои слова? Понимал ли, что Тоша больше не позволит им запугивать малышню и воровать мелочёвку в местном ларьке? Не глупый ведь. Раз пришёл порог обивать первым, то понимал наверняка. И это не могло не радовать. Глаза Антона от простого извинения замерцали искрой, подобно зачарованному серебру. Больше его не терзал холод. После тяжёлой, наводившей страх зимы весна ласкала душу. Яркие солнечные лучи играли со светлыми прядками волос, расцеловывали бледные скулы, и Тоша действительно ощущал себя хорошо. Он был важен Роме. Он был нужен Роме. Он был дорог Роме. Ново, волнительно было осознавать, что перед ним стоял не просто хулиган и бунтарь, а человек, способный понять свои ошибки и измениться. Что Пятифанов готов сделать всё возможное, чтобы вернуть дружбу и доверие Тоши. Момент был столь прекрасен и особенен, что Антон не мог удержать себя в узде. Чудилось, будто мир остановил свой ход специально для них двоих. Все проблемы и невзгоды казались ничтожными рядом с этим чудным, чудесным чувством, оплетающим лёгкие и рёбра. Оба стояли молчком, пока ветер шумел-заигрывал с белыми лепестками цветов, вторил искренней любви одного и робкой надежде другого. Зима, которая почти сошла с таёжных земель, больше не трогала — сердце в груди пело и верило, волновалось и горело. Может, поэтому Тошу, замечтавшегося в мгновении, слова предали и сами сбежали с губ. Может, поэтому Тоша не отвёл взгляда, когда из него вырвалось: — Я так люблю тебя, Ром, — и голос не дрогнул, и мысли не сорвались. Любовь делала Антона безумным, потому что раньше бы он побоялся быть избитым или отвергнутым. Но весна, дорогая, погрязшая в тающем снеге весна вдыхала в него небывалую уверенность. Такую, что Петров с места так и не двинулся, только глаза на цветы опустил. Пальцы легонько соприкоснулись с чужими, перехватывая хрупкие стебли. Он проигнорировал пятифановскую дрожь и зарылся носом в замечательные подснежники. Солнце заставило прищуриться. Улыбку, скромную и на удивление спокойную, скрыли лепестки. С плеч словно слетело всё беспокойство, вынашиваемое годами, — настолько невесомо Тоша не ощущал себя ещё никогда. — И что же, даже не сбежишь к чертям, хвост свой заячий поджав? — Рома, расправивший наконец плечи, но натянутый теперь как струна, хмыкнул. Лицо его застыло нечитаемой маской. «Точно прикончит», — пролетело в голове Антона очевидное без осознания. — Да нет, не сбегу, — Петров как ни в чём не бывало пожал плечами. — Меня, представляешь, друзья учили за слова отвечать. Бить будешь? — предположил он, не желая оттягивать неминуемое. Совсем страх потерял с этими двумя. Он рассеянно вздохнул. Вот бы только цветы куда-нибудь убрать, чтобы не пострадали. Пятифанов, правда, опередил: — А вот и не угадал, блять, — шёпотом ответил тот и наклонился ближе. Вместо удара на растерзанные в сомнениях губы нахлынуло тепло. Зажатые между их телами подснежники прижались друг к другу, но сильно не помялись. Дыхание у них стало одно на двоих, в груди теснилась влюблённость, а за спинами начиналась весна. Их первая совместная весна.