(Не)бьющееся сердце

      «Скорая» уносится по ночной улице с включенной на всю мощь сиреной, но они уже понимают: бесполезно.       Кровь заливает стол, на котором нашли Лёву. К горлу подкатывает тошнота. Вампиру худо при виде крови – в другой ситуации он бы посмеялся над собой.       Лагунов никогда не отличался особой склонностью к юмору, но сейчас кажется – губы больше не дрогнут даже в подобии улыбки. Будто огромной когтистой лапой смело смех и свет с лица.       С небьющегося сердца.       Валентина Сергеевича плохо держат ноги. Почти как в ту ночь, когда он доставал его из петли. Слишком тяжелое для двенадцатилетнего мальчишки тело взрослого мужчины тянуло вниз, затупившийся нож никак не хотел резать толстую пеньку. Пальцы Валерка им, однако, сумел прекрасно порезать.       Валентин Сергеевич наставляет на него арбалет и говорит невозможные вещи. Что это его рук… когтей дело.       Он может сломать арбалет за секунду. За следующую секунду – сломать шею, которую не дал перебить петле когда-то очень давно, в прошлой жизни.       Усилием он запускает собственное сердце, будто доктор сейчас решит его послушать. Удар, сокращение, еще удар. Сосредоточенность на движении мышц отвлекает.       Очеловечивает.       – Лёва, дурак, за тебя заступался.       Удар-сокращение-удар. Удар-удар-удар. Будто мяч по воротам.       Лёва Хлопов, мечтавший стать футболистом, больше не забьет ни одного гола.       Что-то говорит Рита, кажется, пытается оправдать. Он не вслушивается. В ушах шумит кровь – собственная от бешено сокращающегося сердца, чужая, которую улавливает вампирским чутьем. Горло охватывает плотным кольцом тошноты.       Одним слитным движением он оказывается на улице, за пределами проклятого гаража. Метрах в десяти освещает мокрый асфальт и придорожные кусты фонарь.       Удар-удар-удар.       Глупое сердце, тебе не может быть так больно!.. Ты не можешь притворяться живым, когда сердца мамы и папы, Дениса и Анастасийки, а теперь еще и Лёвы больше не стучат! Заткнись, замолчи!!!       Он не сразу понимает, что кричит это в голос. Он хочет кричать, пока не выкричит легкие. Выкричал бы, будь нормальным человеком. Увы, эта роскошь более недоступна.       Кулак врезается в фонарный столб, отчего по столбу змеятся трещины. От следующего удара тот гудит, лампа наверху мигает. Бетон крошится под пальцами вампира, будто хлеб.       Маленького Валеру посылают за хлебом к ужину. По дороге он надкусывает аппетитную горбушку, за что его каждый раз ругают, но как будто не всерьез. Ноги в зеленых сандалиях ловко перепрыгивают через лужи, хотя перед самым домом он всё равно умудряется забрызгаться.       – Валера, мой скорее руки, садимся ужинать!       С кухни тянет котлетами. Денис выглядывает в коридор и, забрав из рук брата буханку, надкусывает ее с другого края. Подмигивает – высокий, улыбчивый, самый лучший.       Желтый абажур заливает кухню теплым светом. Пюре мама посыпала зеленым луком – витамины. Валерка ковыряет вилкой, обходя зеленые колечки. Мама вздыхает, но глаза ее довольно светятся – бело-розовые флоксы, принесенные Денисом, красуются в центре стола. Папа что-то шумно рассказывает, попутно наливая чай в мамину любимую кружку с красными розами и размешивая ровно полторы ложки сахара. Треплет Валеру по голове, Денису кладет руку на плечо – как взрослому. Про себя Валерка мечтает стать таким же взрослым, сильным и красивым, как Денис.       По радио по чьей-то заявке играет песня из кинофильма «Белое солнце пустыни». Не везет мне в смерти, повезет в любви…       Когда обнажается арматура, он дергает столб на себя, выдирая из опор в земле, обрывая провода. Те бессильно повисают, шипя и искрясь. Может полыхнуть, но ему плевать.       – Возьми меня с собой, Валер.       Восьмой класс окончен, контрольные сданы. Под окнами школы буйно цветет сирень. Все нормальные школьники радуются каникулам, посрывав пионерские галстуки, стремясь стать просто девчонками и мальчишками, без обязанностей и надоевшей за год формы.       Валера Лагунов, староста и отличник, поправляет форменный синий пиджак, застегнутый на все пуговицы. Брюки выглажены до ровных стрелок, будто на линейку в честь Первомая. Галстук-оберег аккуратно повязан поверх белой рубашки. Ну просто олицетворение ботана-зануды.       Сегодня полнолуние, и они с Игорем вновь поедут в «экспедицию».       – Я не хочу, чтобы ты видела… меня таким. – «И не хочу тобой рисковать».       – Какой же ты дурак, Лагунов, – вздыхает Анастасийка. Она тоже в форме и при галстуке – из солидарности. – Ты же рыцарь, убивший чудовище. Ты же каждый день с чудовищем борешься. У тебя за спиной белый плащ с красным крестом, как в том ордене… нам на истории рассказывали… который нечисть истреблял.       – Белый плащ с красным крестом носили в ордене тамплиеров.       Анастасийка кивает, и задетая ее косами сирень осыпается ей на плечи. Если бы мог, Валерка покраснел бы – и от сказанного, и от внезапно обжигающего запаха цветов и самой Анастасийки.       – Поцелуй меня, – шепчет она, закрывая глаза и приоткрывая розовые губы. – Мой рыцарь…       Валерка сглатывает. Снимает очки – и всё равно не нужны, и мешают – и приказывает сердцу биться.       Арматура столба с остатками бетона гнется в руках вампира. С треском он ломает ее, как дети ломают ветки. Лампа давно погасла, стекло вдребезги разнесло об асфальт. Он вонзает зубы в провода, отдирая оплетку с мясом, разрывая алюминий с такой яростью, будто это горло стратилата-убийцы.       – Ты чего меня не подождал? – хмуро спрашивает Лёва, стоит ему вернуться в Куйбышев. – Когда за плитой на реку поперся. Я куда лучше плаваю, достал бы спокойно. А Рита если уж полезла, могла бы хоть обувь снять. Девчонка… – и добавляет под нос, но Валерка слышит: – Дура.       Валерка пожимает плечами.       – Быстрее хотел. Купаться в Рейке в планы не входило, но уж как вышло, назад не отмотаешь. Тебе-то что за печаль?       – Ну… Я уже как-то говорил – ты интересный, Лагунов. И красивый стал, – говорит Лёва и отчего-то краснеет. И принимается быстро-быстро тараторить: – Я просто три года про тебя вспоминал, особенно когда Валентин Сергеевич всё рассказал. Ну так – то одно, то другое. Ты, наверное, про меня вообще забыть успел за это время, оно правильно, в общем.       Странный он, Лёва Хлопов. Бывший пиявец, ныне охотник на вампиров, тот, с кого начались все беды Лагунова. Первенец, как назвала баба Нюра.       Он тоже вспоминал Лёву эти три года. Сперва как невольную причину бед, затем по мере бытности вампиром – уже без злости, скорее с сочувствием. А когда нес на руках Риту из освященной, дери ее дьявол, речки – думал, что это ответочка за святую воду в умывальниках. Тамплиер хренов… И что пусть Анастасийка не сердится – Рита для него товарищ, он бы так за кем угодно нырнул. Хоть за Валентином Сергеевичем, хоть за Лёвой. Потому что люди не должны умирать из-за того, что он вампир.       – Такое захочешь – не забудешь, – качает головой Валерка. И, спохватившись, что прозвучало грубо, протягивает руку. – Я не то имел в виду.       Рукопожатие приятно крепкое. Никто не торопится разнимать рук. Валера чувствует, как бьется пульс на запястье Хлопова – и, помедлив, приказывает сердцу биться.       Он медленно приходит в себя, оглядывая последствия своего буйства. Груда раскрошенного бетона, изломанных железных прутов под ногами. Развороченный асфальт. Изорванные кишки проводов.       Будто снаряд упал, как в фильмах про войну.       Кажется, его окликает Игорь – и не в первый раз, но близко не подходит. Это он правильно делает.       Ночной ветер обдувает лицо, и Лагунов наконец замечает, что глаза и щеки мокрые. И совершенно не стыдится этого.