вслух

      У Минхо дурацкая привычка — разговаривать с самим собой.       Он не замечает таких вещей и знает это только потому, что ему не раз об этом говорили друзья и знакомые. Не ехидно, но с подстебом. И Минхо этого стесняется.       Ему неловко, что кто-то со стороны слышит его собственные мысли, которые, вроде как, другим не предназначаются. Потому что мысли-то — чаще всего — дурацкие.       Эта вода очень мокрая. Трусы съела попа. Мандарин слишком кислый.       Я люблю Хан Джисона.       Хан Джисон тоже в курсе, что Минхо болтает сам с собой, но последнюю фразу не слышал — и слава богу. Минхо со стыда бы сгорел, узнай об этом кто-то помимо Феликса, который позволил себе только удивленно приподнять брови и улыбнуться понимающе, вынуждая Минхо еще больше краснеть ушами и пытаться в глупые оправдания.       Глупый Ли Минхо и глупые отмазки.       Феликс согласился с каждой из них — начиная той, что это шутка, и заканчивая той, что в мире существуют сотни других Хан Джисонов — но смотреть стал пронзительно-выжидающе.       И Минхо от этого ломается.       Потому что мысли стали еще более дурацкими.       Вдруг Феликс кому-нибудь проболтается?       Хенджину за обедом. Чонину во время пьянки. Чану или Чанбину.       Джисону — в конце-то концов.       И с одной стороны — Минхо очень этого боится. Ну, что Джисон узнает его дурацкие мысли вслух. Потому что они правда дурацкие. И про трусы. И про мандарины. И про влюбленность в друга.       С другой — хотелось бы. Хотелось бы, чтобы Джисон узнал об этом хоть как-то.       Но Минхо — ссыкло, и менять в своей жизни мало что любит. Он консерватор и любитель протоптанных дорожек, смена курса — это не про него. Ему удобно, когда все знакомо, изучено и предсказуемо.       А Хан Джисон — непредсказуемый.       Сегодня он шумный и гиперактивный, завтра — выставочный комок уныния. Вчера ему хотелось завоевать весь мир, сегодня — да в пизду вообще этот мир. В прошлом месяце он мечтал об электросамокате, а недавно — хен, какие самокаты, ты с ума сошел? Это опасно!       Вдруг то же самое будет и с Минхо?       Сегодня он друг, а завтра — когда Джисон обдумает и перекрутит во все стороны то, что он услышит — «хен, извини, но мы не сможем общаться».       Минхо не хочет прекращать общаться с Джисоном.       Поэтому он держит рот на замке и только смотрит на него так, будто Джисон — кошка по ту сторону забора, которую хочется погладить.       Цитата Сынмина.       Но Минхо все равно. Взгляд — не слова. Взгляд всегда можно оправдать чем-то посторонним: своими мыслями, задумчивостью и блять, Хани, ты тут вообще при чем?       А вот слова — слова хер оправдаешь.       Потому что байка про сотни Хан Джисонов склеена из соплей и дешевого скотча.       И Минхо молчит. Старательно и кропотливо. Смотрит со стороны, наблюдает, как Хан Джисон джисонится, умиляется его непосредственной придурковатости и восхищается глубиной его внутреннего.       И любит. Тихо, нежно и стеснительно.       Минхо не доверяет своему языку и своим мыслям, поэтому даже думать о Джисоне старается только наедине с собой — когда он лежит в кровати с подушкой в руках или морально наполняется на одинокой вечерней прогулке в наушниках. Когда едет в переполненном автобусе, прислонившись виском к поручню. Когда в памяти всплывают детальные очертания чужого лица и тела — и Минхо обессиленный и слабый перед самим собой стоит в душе, без единой возможности противиться своим рукам и желаниям.       Вот тогда — да. Минхо позволяет себе думать и болтать.       В обществе — нет.       В обществе он профакапился перед Феликсом и больше себе такого разрешить не может. Поэтому думает о чем угодно, лишь бы не о Хан Джисоне.       Он думает о работе, о котах, о ссоре с мамой и о долгах по кредитке. Думает о том, что у него не получается в жизни, и тревожность день за днем занимает в его ребрах все больше и больше места, подтесняя собой любые другие чувства.       Минхо знает, что он себя накручивает, но сделать ничего не может. Это протоптанная дорожка.       Лучше так.       Он крутит пальцами, ерзает на месте, чувствует себя беспокойным и потеющим и сам не замечает, как успокаивает себя: сжимает свою коленку, чешет за ухом. Вслух говорит:       — я тебя люблю, маленький. все будет хорошо.       И Джисон улыбается:       — конечно, все будет хорошо, хен.       Минхо дергается и замирает, смотря в одну точку перед собой, потому что настолько загнался в собственную клетку тревоги, что не заметил постороннего присутствия в комнате. И снова заговорил вслух.       Джисон сидит перед ним на корточках — улыбающийся и открытый — и у Минхо даже взгляд по сторонам спрятать не получается, потому что Джисон близко-близко. Смотрит прямо и понимающе, и Минхо мысленно орет на себя матом, потому что не спалился в одном — проебался в другом.       Такие вещи бредовые сказал, что мамочки.       Он облизывает губы и смотрит Джисону на футболку. Паника в его голове умоляет придумать оправдание этой ситуации, потому что, ну блять, хрень сморозил — интимную и глупую.       На какое психическое расстройство это похоже? На шизофрению? ОКР?       Минхо пылает ушами и сердцем в противовес похолодевших ладоней, думает, что бы такое ляпнуть грубовато-смешное, чтобы сгладить углы и не выглядеть в глазах Джисона таким, какой он есть — слабым и сопливым, с какими-то дурацкими преувеличено-нежными словечками. Думает — и молчит, потому что рот боится лишний раз открывать.       А Джисон сидит перед ним на корточках.       Минхо собирается сказать что-то вроде «а подслушивать нехорошо» или «это я с Суни мысленно разговариваю» — все лучше, чем признаться в том, что Минхо и правда себя морально поглаживал и чмокал в затылок как маленького напуганного ребенка — как Джисон опережает.       Улыбается понимающе-грустно, опускается на колени и тянет руки, чтобы сгрести Минхо к себе как огромную плюшевую игрушку.       И гладить руками по спине. Тихо приговаривая:       — все будет хорошо, маленький. все правда будет хорошо.       Минхо не верит — ни себе, ни Джисону — но тот все равно прижимает его к себе и прижимается сам, ладонями мягко растирая напряженную спину, ухом укладывается ему на плечо и болтает:       — все будет хорошо, потому что ты такой молодец. такой замечательный. так стараешься.       Минхо хочется вырваться из объятий — его слишком триггерит происходящее — но сердце просит ласки и заботы, и он ничего не может с этим поделать. Сердце гонит кровь по венам, выталкивает ее в похолодевшие руки и заставляет подставиться под нежность — обнять, пусть скомкано, но в ответ. Прижаться, расставив ноги пошире. Носом уткнуться в теплую шею. Спрятаться от тревог и мрачных мыслей.       Пусть и горят уши, а мозг перегревается в попытках придумать, как это позже оправдать.       Джисон монотонно гладит спину и мнется на коленях — стоять так не очень удобно — а Минхо мнется перед самим собой, потому что хочется ляпнуть что-то еще из своих мыслей — осознанно, а не в полубреду. Что-нибудь про то, что Минхо благодарен. Что Джисон теплый и обнимать его очень приятно и нужно.       Что Минхо его очень любит.       Но Минхо молчит, подкармливая себя тем, что сейчас ему стало доступно.       Обнимающим, болтающим ему нежную бредятину Джисоном.       Джисон шумный и гиперактивный. Его настроение — хуже погоды в Сеуле, лишено всякого алгоритма. Джисон тихий и ласковый, подставляющий свое плечо для прячущегося носа, и Минхо купается в своей любви, прикрывая глаза и вдыхая теплый запах его кожи.       Все правда будет хорошо.       Все будет очень хорошо — в какой-то момент Минхо правда в это начинает верить. Он чувствует это — подрагивающим от любви и восторга сердцем и сжимающими чужую футболку пальцами.       Отчетливо чувствует, что все будет хорошо. Так отчетливо, как и губы Джисона у себя на шее.