Вторая жизнь

      — Эй, живой ещё?       — Да это же Тони! Тони, ты слышишь меня? Как же это тебя угораздило? Ты только держись, слышишь, держись, Тони…       — Аккуратнее, черт тебя дери! Не видишь, раненый здесь.       — Да сколько этих раненых…       — Быстро в операционную его! Немедленно!..       Тони не знал, кому принадлежали эти голоса. Порой они казались ему смутно знакомыми, но уже в следующую секунду сознание уносило его в блаженную темноту. В этой тьме не было ничего, только такой долгожданный покой, хоть Тони и не помнил, из-за чего так сильно устал. Несколько раз темноту рассеивал свет, в котором угадывались очертания людей, но сержант упрямо закрывал глаза, пока в какой-то момент вместе со светом к нему не пришла боль.       Огромная, накатывающая словно огненными потоками, она заставляла тело биться в агонии, но что-то постороннее не давало Старку шевелиться. Вокруг слышалась отрывистая речь, и Тони кричал окружавшим его людям, чтобы они помогли ему вырваться, но те оставались глухи к его просьбам. А может просто не понимали его. Наконец, когда тело уже не могло больше терпеть эту пытку, а горло, кажется, было сорвано от крика, блаженная тьма вновь поглотила Тони.       Но в этот раз темнота не была столь милостива к нему — молодому сержанту чудились взрывы, свист смертоносных пуль и перекошенное лицо майора Брауна, у которого гранатой оторвало левую руку. Потом возникли образы родителей, родного дома и почему-то красавицы Эммы, которая предпочла ему курсанта Мейсона.       Рядом снова были какие-то люди. Они касались Тони, что-то делали с его телом и сухо говорили, кажется, снова о нём. Старку хотелось сказать им, чтобы они убрались куда-нибудь подальше и не тревожили его.       Боль, словно дразнясь, оставляла Тони лишь на краткий миг, чтобы потом навалиться с новой силой, раздирая голову на отдельные клетки. В такие моменты кто-то обязательно оказывался рядом, и сержант пытался выкрикнуть, чтобы его оставили в покое, чтобы от мельтешения этих людей боль не усиливалась стократно. Но его почему-то не слышали.       Тони не понял, в какой момент пришёл в себя. Казалось, он только боролся в своей темноте, как к нему вернулись осознанность и возможность ясно мыслить. Слегка повернув голову, сержант понял, что находится в госпитале — рядом на железных койках спали замотанные в бинты такие же раненные солдаты, как и он сам. Палата освещалась лишь тусклой луной, наполовину спрятавшейся за рваной тучей. Коридор был чуть менее тёмным, и по несуразным теням на стенах можно было догадаться, что рядом находился пост дежурной медсестры.       Внезапно в палату скользнула невысокая фигура, и Тони попытался чуть приподняться на постели, чтобы рассмотреть вошедшего. Но моментально давшая знать о себе боль заставила его лечь обратно и глухо застонать. Фигурка бесшумно оказалась рядом, и сержант почувствовал на своём лбу успокаивающую прохладную ладонь. Сразу же вспомнились руки матери, успокаивающие его в дни детства, и, пообещав несмотря ни на что вернуться в родительский дом, Тони погрузился в сон.       Проснулся Старк от голосов своих соседей по палате, приветствовавших врача. Большинство из них, очевидно выздоравливающие, старались сделать как можно более бодрый вид, чтобы их поскорее выписали. Пожилой врач по-доброму усмехался их браваде и обещал не задерживать бойцов больше необходимого, одновременно с этим давая указания следующим за ним медсёстрам касательно того или иного пациента.       Тони остался равнодушен к этой утренней рутине. Боль снова возвращалась, и он уставился в потолок ничего не видящим взглядом, стойко игнорируя приближающийся к нему шум.       — А вот и наш сержант Старк, — удивительно жизнерадостным голосом обратился к Тони врач, подойдя к его койке, — Вам, действительно, повезло: ещё бы…       Чем там ему повезло, сержант уже не слушал — в голове противно свербило, из-за чего захотелось снова погрузиться в приятную темноту. Путались даже собственные мысли, так что разбирать постороннюю речь не было не то что желания, даже сил.       Рядом опять мелькнула маленькая фигурка, и Тони буквально заставил себя повернуть голову, чтобы узнать, как выглядит этот загадочный карлик. Но фигурка оказалась обычным семилетним мальчишкой — невысоким, худым, с карими глазами, выглядящими словно огромные коньячные алмазы на его не по-детски серьёзном лице, — но совершенно обычным.       — …Молодец, Питер, выходил своего пациента.       Тони не сразу понял, к кому обратился врач, но, заметив на скулах мальчика лёгкий румянец, предположил, что к нему. На большее у Старка не хватило сил, и он, даже не повернув голову обратно, измождённо прикрыл глаза.       В течение дня Тони просыпался несколько раз, при этом цепко осматривая палату, других раненых и медицинский персонал. И практически каждый раз натыкался на кареглазого мальчишку.       Тот был одет в подобие белого халата, сшитого из обрезов ткани, и никогда не сидел без дела. До сестринских манипуляций его, по-видимому, ещё не допускали, и ребёнок занимался уходом за больными. Тони было физически тошно от мысли, что малец вместо того, чтобы учиться в школе и бегать с друзьями, убирает за солдатами судна. Дети не должны видеть войну, и, тем более, не должны в ней участвовать.       По глазам других раненых Старк видел, что их одолевали подобные мысли, и оттого каждый пытался хоть как-то приласкать тихого ребёнка — подбодрить добрым словом, потрепать по волосам или вручить мальчику часть своей порции. Но от последнего тот упрямо отказывался и сердито хмурил брови — не положено по инструкции. Солдаты вздыхали и примирительно просили не обижаться на них.       Больше всех жалел Питера рядовой Фил Хейз. Он был уже не так молод и отправился на войну добровольцем. Фил несколько лет назад похоронил жену, но при этом не сломался, оставшись заразительно весёлым и добрым человеком. Он подбадривал всех своих однополчан, а, когда попал в госпиталь, то и соседей по палате, вселяя в них надежду и желание жить дальше, несмотря на все ужасы войны, которые им пришлось повидать.       Питер, по словам Фила, напоминал ему его внука Майкла, и Хейз, стоило только мальчику заглянуть в их палату, обязательно шутил о чём-то, только бы на серьёзном лице маленького медбрата заиграла милая улыбка.       Рядовой пытался разговорить и Тони, но Старк закрывал глаза и притворялся, что снова проваливается в сон. Он ещё с подростковых делал так, предпочитая болеть в одиночестве. Мать постоянно вздыхала, что своим упрямством он пошёл в отца.       Ночью стало хуже — противная головная боль и изматывающая ломота окончательно завладели телом Тони. Оглядев палату и удостоверившись, что все соседи крепко спят, сержант позволил себе тихий короткий стон, но он всё равно был замечен маленьким слушателем.       По стене скользнула тонкая тень, и Старк почувствовал на себе внимательный взгляд. Открыв горящие и словно бы опухшие глаза, Тони разглядел рядом с собой Питера. Тот смотрел на сержанта с явным состраданием и чем-то таким, что только спустя некоторое время Старк определил, как желание во чтобы то ни стало вырвать его из рук смерти. Но в тот момент сержант смог лишь еле заметно махнуть кистью, надеясь, что мальчик поймёт и оставит его в одиночестве. Но Питер упрямо замотал головой и, достав откуда-то смоченную в прохладной воде ткань, уложил её Тони на лоб. Стало немного лучше.       Неожиданно послышался пронзительный короткий крик, и тут же в коридоре забегали мед сёстры, переговариваясь отрывистыми фразами, на которые всегда переходят в больницах, когда пациент находится в критическом состоянии.       Питер дёрнулся, по-видимому, оценивая происходящее в соседней палате, но затем снова повернулся к своему больному. Тони даже стало немного не по себе от такого пристального внимания, и он, собрав имеющиеся у него силы, спросил:       — Чего ты со мной возишься? — вышло тихо и сипло, но мальчишка услышал. Постоял, думая над ответом, но так ничего и не сказав, поправил на Старке одеяло и принялся менять холодный компресс.       Тони немного разозлило его молчание, но сделать с этим он ничего не мог и просто принял действия маленького медбрата. Да и не сказать чтобы сержант уж слишком надеялся на ответ — наблюдая за мальчиком весь день, он заметил, что тот больше предпочитает молчать.       Лихорадка спала лишь под утро, позволяя Тони провалиться в лёгкую дрёму, по-прежнему ощущая присутствие Питера, всё же присевшего на край его койки и теперь не нависающего невысокой скалой.       Таким образом прошли ещё несколько дней — каждую ночь Питер сидел рядом со Старком, чутко прислушиваясь к его дыханию или еле слышимым стонам, когда боль уж слишком мучала мужчину. Тони не был рад обзавестись сиделкой, но протестовать не было сил, да и прогонять ребёнка не хотелось — тот так старательно выхаживал его, что ответить на подобное грубостью было бы ужасно.       Из распахнутого окна всё чаще доносились трели жизнерадостных птиц и бодрые голоса местных жителей, обсуждавших скорую победу над Третьим Рейхом. Тополь, растущий совсем рядом с лазаретом, обзавёлся крупными почками, так и норовя забраться своими раскидистыми ветвями в палаты. Весна твёрдо вступала в свои права, а вместе с ней возвращался к жизни и Тони.       Послеоперационная лихорадка сошла на нет, а рана, по словам врачей, заживала быстро и без осложнений. Чувствуя выздоровление, Старк становился более общительным, даже порой поддерживал разговор с рядовым Хейзом, который в последнее время почему-то казался каким-то измождённым.       Подружился Тони и с Питером, если это можно было назвать дружбой. Мальчику больше не было нужды сидеть со своим сержантом ночи напролёт, но он всё равно продолжал приходить, надеясь, что мужчина будет крепко спать и не заметит его присутствия. Но Старк замечал и прогонял ребёнка, чтобы тот смог отдохнуть. Питер расстроенно уходил, якобы в сестринскую, а потом, выждав примерно с полчаса, вновь возвращался к сержанту.       Устав от того, что мальчишка совсем не бережёт себя, Тони в одну из ночей рассердился и, дёрнув Питера на себя, ловко уложил его рядом с собой на койку. А для надёжности ещё и придавил сверху своей рукой. Мальчик тут же широко распахнул глаза и тихо залепетал:       — Ваша рана!..       — А ну, цыц, — приказным тоном велел ему Старк и чуть подтянул одеяло вверх. — Если уж так хочешь ходить за мной, то будь добр хотя бы спать по ночам.       Мальчонка бросил на него пристыженный взгляд, но вырваться не посмел, а уже через несколько минут спал как убитый, доверчиво уткнувшись Тони в плечо.       Наутро Питер сбежал ещё до подъёма, неслышно выскользнув из палаты. А потом, придя выполнять свои дневные обязанности, вёл себя тише обычного и не решался смотреть на Старка, смущённый ночной сценой. Раненые даже забеспокоились, уж не заболел ли их любимец, но мальчик заверил их, что с ним всё хорошо. А ночью снова пришёл к сержанту.       Тони без слов подвинулся на койке, освобождая маленькому медбрату место, и Питер, ужасно смущаясь, скользнул под одеяло. Некоторое время они лежали в абсолютном молчании, пока потревоженная сильным ветром ветка не царапнула окно. Мальчик вздрогнул и, прижавшись к Старку, загнанно задышал. Тони придвинул его ближе к себе, вслушиваясь в разыгрывающуюся на улице грозу.       — Тише, это всего лишь гром, а не бомбы, — тихо произнёс он, когда Питер уж слишком сжался от громкого звука. Мальчик кивнул, но чтобы успокоиться, ему понадобилось ещё некоторое время.       — Спасибо, — еле слышно вымолвил Питер, когда у него, наконец, получилось выровнять дыхание.       — Пожалуйста, — просто ответил ребёнку Тони и положил руку ему на голову, подталкивая скорее заснуть.       Питер приходил к Старку ещё пару ночей, пока один из дежурных врачей (Тони на дух его не переносил за противный характер и ужасное лицо, чем-то напоминающее не то лошадиную, но то ослиную морду) не решил обойти все палаты перед подъёмом. Увидев спящего рядом с раненым мальчика, тот рассвирепел и резко дёрнул ребёнка с койки.       — Что ты себе позволяешь? — зло прошипел он в лицо перепуганного Питера, — да я тебя сегодня же выкину из госпиталя за нарушение инструкций!       — Отпусти его. Сейчас же, — врач дёрнулся от властного голоса и с удивлением воззрился на Старка, который должен был валяться пластом после тяжелого ранения, но в данный момент выглядел живее всех живых. Ещё и смотрел взглядом разгневанного тигра, на территорию которого посягнул наглый чужак. — Если он хочет здесь спать, то он будет здесь спать, — с нажимом произнёс Тони. — И никто не посмеет ему запретить.       Растерявшийся врач попытался было что-то промямлить в ответ, но на соседней койке захрипел рядовой Хейз, и доктору пришлось переключиться на него. Тотчас забегали окрикнутые дежурным врачом медсёстры, и в палате противно запахло лекарствами.       Питер вновь забрался на койку Старка и прижался к нему напуганным зверьком. Тони, как и все разбуженные беготнёй раненые, сосредоточенно следил за работой медицинского персонала, в глубине души надеясь на лучшее — ужасно не хотелось терять своего товарища здесь, в тылу, где не рвутся снаряды и не свистят коварные пули.       Старк не успел, как остальные, прикипеть к Хейзу, но его шутки и заразительный оптимизм поддерживали сержанта все эти дни. К тому же дома Фила ждала большая семья — три сына, дочь и непоседливые внуки, о которых тот постоянно рассказывал.       Но смерть глуха к обстоятельствам и чаяньям живых, и через полчаса рядового Хейза не стало. Врач закрыл его небесно-голубые глаза, и в палате разом стало как-то холодно. Словно исчезло что-то, что согревало всех вокруг. За стенами госпиталя кипела и бурлила жизнь, но здесь по-прежнему продолжали умирать люди.       Тони вместе с остальными солдатами опустил голову, отдавая честь ушедшему товарищу, и наткнулся на заплаканное лицо Питера — тот за всё это время не проронил ни единого звука, так что взрослые совсем забыли о его присутствии. Заметившая эту картину медсестра кинулась к мальчику, пытаясь утешить ребёнка, который сильно привязался к доброму Филу. Но мальчик не внял её словам и выбежал из палаты.       Всю последующую неделю он ходил по госпиталю бесцветной тенью, отказываясь от еды и не замечая попыток взрослых расшевелить его. Он механически выполнял свою работу и даже не приходил ночевать «к своему» сержанту. Весь госпиталь переживал за бедного ребёнка, а сердобольные мед сёстры боялись, как бы Питер не ушёл вслед за Хейзом и своей семьёй, погибшей под бомбёжкой.       Тони всё это время внимательно наблюдал за маленьким мед братом. Он не мог не признать, что тот всё же пробрался в его сердце. Да и как можно остаться равнодушным к ребёнку, пережившему все ужасы войны и самоотверженно решившегося помогать выхаживать раненых солдат?       — Передайте Питеру, что я отказываюсь обедать, — обратился Старк к разносящей пищу женщине. Та сначала кинула на него удивлённый взгляд, но потом, догадавшись о его плане, одобрительно кивнула.       Мальчик вошёл в палату, когда остальные солдаты уже доедали свой обед, и, остановившись перед Тони, спросил тихим бесцветным голосом:       — Почему Вы не едите?       У всех присутствующих, среди которых были и заглядывающие из коридора мед сёстры с несколькими молодыми врачами, защемило сердце — настолько безжизненным был голос Питера.       — А почему ты отказываешься есть? — непоколебимо парировал Старк, внутренне содрогаясь от той ответственности, которую на себя взял. И, притянув мальчика за руку, заглянул в его большие глаза, — люди умирали, умирают и будут умирать, Питер, — ребёнок дёрнулся, но Тони не дал ему отстраниться. — Но раз ты остался жив, то должен выжить любой ценой. Выжить, вырасти и воспитать своих детей так, чтобы они не совершили наши ошибки. Ты услышал меня? — вышло жестко, но вряд ли мальчику сейчас нужно было сюсюканье. — Ты услышал меня, Питер?       — Д-да, — давясь внезапно выступившими на глазах слезами с трудом вымолвил мальчик, и бросился в объятия сержанта, сумевшего подобрать необходимые ему сейчас слова.       Дав ребёнку вволю наплакаться, Старк усадил его на свою койку и, обняв за плечи — чтобы не сбежал, — вручил свой обед. Мальчишка попытался протестовать, но Тони послал ему предупреждающий взгляд и просто впихнул в него ложку супа.       Из коридора послышался облечённый вздох — сержант, который поначалу не понравился многим работникам госпиталя своей нелюдимостью, вернул их маленькому любимцу желание жить дальше.       И можно было бы, наконец, расслабиться, ожидая уже повисшей в воздухе победы, как все в лазарете вновь начали беспокоиться о Питере: Старк стремительно шёл на поправку и в скором времени его должны были демобилизировать по ранению домой, что означало, что им с мальчиком предстояло расстаться навсегда.       Госпиталь замер, ожидая дня жестокой разлуки. Замер и Питер, с тоской поглядывая на сержанта, к которому он привязался, как к родному, и даже не мог объяснить причину своей привязанности. Он просто почувствовал, что во чтобы то ни стало должен выходить этого человека, ещё когда того только привезли к ним.       И только Старк, казалось, не беспокоился ни о чём, готовясь к выписке и долгожданной дороге домой.       — Ну и бесчувственный же Вы человек! — всё-таки не выдержав безмятежного вида сержанта выплюнула ему одна из медсестёр.       — Простите? — ошарашенно переспросил Тони, поморщившись от грубых действий девушки в белом халате, делавшей ему перевязку.       — Питер так за Вами ухаживал, так привязался к Вам, а Вы теперь даже не переживаете, как он останется здесь после Вашей выписки!       — А кто сказал, что он здесь останется? — теперь пришла очередь мед сестры смотреть на Старка широко распахнутыми глазами. — Я уже давно решил, что заберу его с собой.       Сзади раздался оглушительный грохот, и Тони, обернувшись, увидел стоящего в дверях палаты Питера, наверняка слышавшего их разговор. У ног мальчика лежал выроненный им бикс с перевязочным материалом.

***

      Небольшой американский городок согревали жизнерадостные солнечные лучи, заставляя всех вышедших на улицу щуриться и улыбаться новому дню.       Из опрятного уютного дома под номером восемь вышла невысокая задумчивая женщина средних лет. Все её мысли занимал попавший в госпиталь сын, от которого уже давно не было писем. Поэтому она не сразу заметила остановившихся у низкого забора гостей. А когда заметила, то не смогла сдержать сдавленного вскрика, и немедленно бросилась к калитке.       — Тони! Мой милый Тони! — обнимала она вернувшегося с войны сына. — Говард! Наш Тони вернулся!       Вышедший на крики жены суровый на вид мужчина оказался рядом с сержантом, казалось, всего за один миг и тоже заключил его в объятия. Сколько бессонных ночей он провёл, заклиная, чтобы его единственный сын вернулся с этой проклятой войны. И вот его Энтони вновь стоит на пороге их дома.       Когда же старшие Старки всё-таки отпустили сына, то заметили невысокого кареглазого мальчика, с интересом наблюдающего за воссоединением их семьи.       — Кто это, Тони? — удивлённо обратилась к сыну Мария.       Сержант послал матери таинственную улыбку и, подхватив засмущавшегося от пристального внимания мальчика на руки, просто ответил:       — Это Питер.