Музыка

У Полины волосы пахнут ежевикой на пополам с еловой свежестью. Рома знает: его каждое утро, пять дней в неделю, встречает этот чудесный аромат. Стоит Морозовой зайти в класс, как за ней тонким шлейфом заледенелой речки, тянется знакомая зимняя прохлада. Её такую в деревне знают все — и Сибирь, и Полину. Рома смотрит как девочка занимает своё место на две парты вперёд, начинает выкладывать из портфеля тетрадки с ручками. Привычным движением руки заправляет тёмную прядь за ухо. Рома смотрит. Тихо шуршат по классу книжки, перелистываемые в предурочной панике, стучат острозаточенные грифели в тетрадях, галдят младшеклассники в коридорах. По прогнившему от времени паркету то и дело стучат каблучки школьных туфель. За окном зима, настоящая Сибирская зима — белоснежная, беспощадная, опасная. Рома смотрит как от тяжести сугробов прогибаются ветки, как хлёстко, подобно прутьям, выгибаются обратно, едва скинув белую шерсть. Как в дали леса завывает голодный волк, ощерившись на человеческое тепло и свет. Надрывно трезвонит старый звонок — все звуки постепенно утихают. Одна морозная вьюга воет, прыгая от одной верхушки к другой. Вековые сосны неподвижно стоят на горизонте. Полина тоже похожа на этот холод, в представлении Ромы. Такая же статично прекрасная, будто навсегда замёрзшая, стойкая к критике своего столичного репетитора. Такая же холодная по отношению к Роме. И почему и в их краях зима длится так долго? Рома тоже стойкий. И терпеливый. Простоять в морозный вечер в одной олимпийке по верх кофты в ожидании друга? Не беда. Знала бы это Полина, точно бы согласилась, чтобы он её проводил. Рома ведь уже давно у Катьки выведал, где та живёт. У Смирновой вообще много чего можно узнать, нужно только правильно попросить. Мать её, их класснуха, Рому не спрашивает почти. Только лениво листает журнал, вызывая однокашников к доске. Боря, Нина, Полина… Полина? Рома впервые за урок поднимает взгляд к доске. Девочка аккуратно выводит под диктовку строки:

Морозный воздух чист и свеж, И иней серебрится.

И вправду серебрится, но не иней, а волосы Полины в блёклом свете из окна. Роме хочется дотронуться до этих прядей, провести рукой…

Зима проела кронам плешь; Нахохлились синицы.

В классе душно и жарко, но это не так важно. Скоро Рома уйдёт во двор, стоит прозвенеть звонку. Сигареты всегда помогали ему отвлечься, забыться в монотонном повторении: поднести окурок к потрескавшимся на морозе губам-затянуться-выдохнуть, и так по новой. Интересно, у Полины губы тоже холодные, под стать её фамилии? Может Роме и повезло, что его не любят? Никто не превратит его в Кая. Не обратит его сердце в кусок льда.

И осмелевший воробей Обрадовался крошкам:

Мел бежит по доске, жалобно крошась. Тонкие музыкальные пальцы ловко выводят округлую «О». Рома выдыхает такие после затяжки, если настроение ни к чёрту. Надо же чем-то себя развлечь. Полина тоже комично выдыхает «О», стоит им оказаться на уроке музыки. Рома не чувствует того же, не слышит за набором звуков что-то большее. Может, это просто не его?

Для птиц крылатых и людей Зима не понарошку.

Полина недовольно стучит пальцами по парте, когда кто-нибудь в хоре фальшивит. Она стоит впереди их всех — сольная скрипка. Смешно хмурит тонкие брови, и поджимает губы, когда в недовольстве оборачивается. Смирнова ей поддакивает, когда девочки находят нарушителя хрупкой гармонии. Петров петь на умеет. Даже скрипку никогда в руках не держал. Тем не менее, Полина на него смотрит. Даже смягчается как-то, стоит тому выйти из их общего ряда. Это не его нашли, он сам к ним из леса вышел. Как заяц, загнанный в угол собственным страхом.

И замирает долгий взгляд В небес спокойной сини;

У Полины в глазах тоже спокойная синь. Как у застывшей подо льдом реке. Через неё переправляют то, без чего человеку сложно представить жизнь. Но сама река эта мёртвая, в ней нет ни рыбы, ни воздуха. Рома смотрит. Полина как-то стушёвывается в раз, стоит Антону первому повиниться. Они смотрят друг-другу в глаза чуть больше, чем надо, пока Катька на фоне причитает по поводу того, как Петров им всё выступление испортит. Роме плевать и на это чёртово выступление, и на школьный конкурс, в котором его класс участвует. Хоть сотню раз проиграют, Роме будет плевать.

Рисует солнце вензеля В заснеженности зимней.

У Антона тоже глаза синие. Точнее, голубые. Как январское небо над головой, или как грань сосульки. Они такие вместе с Ромой сбивают с крыш домов снежками. Антон ещё лепит с ним снеговика, такого несуразного и смешного. Рисует глупую улыбку, сняв перчатку, чтобы линия была тоньше. У него тоже тонкие пальцы, как у Полины, и красные от долгой игры в снегу. Рома смотрит. В нём не так много нежности, как в Морозовой, он сам по себе тоже — зима. Ночной буран или острая пика заснеженного горного склона. Но Рома смотрит на Антона так же, как Полина смотрит в потолок, слушая свою любимую музыку.

Душа — как будто воробей: Обрадовалась чуду.

Петрова чужая рука поверх своей не пугает. Его пугает тёмный лес в ночи, пока они идут вдвоём. Пускай без Полины — Роме есть кого провожать. Рома привык смотреть, но совсем не привык к чужому взгляду. Морозова остаётся заледеневшей рекой, к которой он когда-то тянул руки, и обжёгся. Антон же сам доверчиво жмётся, дёргаясь от пробежавшей мимо лисы. Рома знает — лисы здесь только кур соседских гонять могут. Но Антону ведь не объяснишь, только ладонью поверх чужой что-то доказать можно. Петров, кажется, только этого и ждал.

Живи, любя; не сожалей — И холод не застудит.

Рома не знает, что чувствовать, ловя на себе чужой взгляд. Антон смотрит так, словно слышит в Роме какую-то музыку. И Петрову она, похоже, очень нравится.