Спасибо, что снился

      Над могильными курганами не летают птицы. Здешний мрак не разгоняют лучи ласкового солнышка, к которому он так привык, которое всё его детство ласково целовало его щеки да руки, расцвечивая их весёлыми веснушками, пригревало крепкое юношеское тело, окрашивая в мягкий бронзовый загар, не положенный молодому господину по статусу. В этих гиблых предгорьях не плещутся болотистые озёра с мягкой и тёплой, будто парное молоко, водой, не цветут нежные лотосы, которые он любил когда-то собирать, чтобы часть подарить шицзе и шимэй, а другую съесть самому или превратить в вкуснейшее вино. Здесь нет ничего, к чему он привык, что он любит.       Над могильными курганами, запутавшись меж острых скал, заплутав, словно несчастный путник, воет жестокий холодный ветер, отчаявшийся когда-либо выбраться отсюда, пробирающий своей злобой до костей, до самой души. Здесь целыми днями стоит зыбкий чёрный туман, воняющий смертью и страданием. Здесь деревья крючат свои сухие тонкие ветви, не понятно зачем и как держась за ускользающую с каждым мгновением жизнь. Здесь правят балом боль и страх, они заставляют давно мёртвые кости содрогаться, будто те вновь живы, будто они ещё могут что-то чувствовать. Здесь не место тому, кто ещё может сам, по своей воле шевелиться, пусть и с великим трудом, тому, чьи лёгкие все ещё не истлели, чья грудь вздымается, не равномерно и дёрганно впуская в себя и выпуская затхлый воздух, тому, чьё сердце ещё умеет заполощно биться, на что-то надеясь. Ему здесь не место, но покинуть эти гиблые дебри он не может.       Вэй Усянь хрипит от жгучей боли, будто поселившейся в его теле вместе с его собственной душой, скукоживается, сворачивается клубком, стараясь стать как можно меньше, чтобы ветер не заметил, чтобы туман не заполонил грудь, чтобы… бесконечное число этих «чтобы». Вэй Усянь не боится смерти, но он не хочет умирать. Он столько всего ещё не сделал, столько всего не сказал, пусть, кажется, раньше, в той своей нежной и светлой юности, почти не закрывал рта. Зачем? Почему он молол всякую чепуху вместо того, чтобы сказать то, что должен был. Сказать шицзе, как она красива и добра, как заслуживает всего самого лучшего на свете, самого любящего мужа, самых дорогих и красивых подарков. Сказать шиди, что, даже не став первым учеником ордена, он был, есть и будет его молодым господином, его будущим главой, по истине достойным своего места, своей судьбы. Сказать… одному холодному адепту Гусу, что даже в своём равнодушии он прекрасен, как ласковый весенний рассвет, что от его едва заметной улыбки подкашиваются ноги и сердце пускается вскачь, как испуганный заяц, что одно его присутствие дарит желание жить дальше, и плевать, кто как сильно злословит.       Ночи здесь, над могильными курганами, тоже злые. Они наступают внезапно и очень долго не жалеют уходить, пугая двигающимися во мраке тенями и странными звуками. Вэй Усянь не боится тварей и их рыка, он боится однажды не проснуться, боится, что его израненное сердце устанет биться, уснёт вместе со своим хозяином, что он сам станет одной из этих несчастных теней, заключённых здесь вместе с заблудившимся ветром, неспособным уйти, убежать, улететь туда, где светит солнце и поют птицы, где есть жизнь и веселье, где слышны простые людские голоса и есть те, кто тебя любит. Вэй Усянь каждый раз борется с собой, чтобы не засыпать, но в итоге всё равно веки его смыкаются, сознание накрывает пелена сна, и в этом сне… Порой там крики госпожи Юй и учителя Ланя, гневное «убирайся, убожество», сказанное любимыми губами одного упрямого Нефрита, но чаще… Чаще там улыбка шицзе и смех шиди и шимэй, плеск лотосовых озёр под широким веслом, послушным его рукам, яркие лучи нежного солнца, мягкие стебли лотосов и… И мягкий изгиб губ и блеск янтарных глаз, глядящих на него не сл злобой и недовольством, а со странной лаской, почти… любовью?       Вэй Усянь боится засыпать, но всё же проваливается в сон, надеясь лишь, что доть там его не будут мучить.       Во сне он вновь одет в белые ученические одежды, и чья-то изящная рука, наполовину выглядывающая из такого же белого рукава, тянет его за ладонь прочь от жилых помещений и ученических комнат. Стоит им оказаться глубоко в лесу, этот кто-то разворачивается и прижимает его к дереву, ласково обнимает за плечи и пристально глядит в глаза, нежно чуток улыбаясь.       — Вэй Ин, — со странным придыханием шепчет Лань Ванцзи, ведёт ладонью по его щеке, наклоняется ближе и принимается выцеловывать всё его лицо ото лба и до подбородка, от уха до уха, с особым наслаждением прикусывая краснеющие мочки.       — Лань Чжань… — хнычет он сам и, прервав ласку, тянется к чужим губам, целует так, чтобы голову потерять, чтобы забыть все наставления и нравоучения.       Не размыкая объятий, они падают в траву, в цветы, в ворох опавших листьев, скроющих их от нежеланных глаз, падают и так и остаются там лежать, беспрестанно целуясь и шепча друг другу на уши сладкий любовный бред.       — Я люблю тебя, Вэй Ин. Я никогда и ни за что не оставлю тебя одного, буду всегда вместе с тобой, что бы ни случилось.       Вэй Усянь просыпается, ощущая странную негу, сковавшую всё тело, чувствует следы от поцелуев, будто каждый и сотен и тысяч был реальным, будто сон — это не то кувыркание в высоких зарослях, которое он видел только что, а то, что он видит сейчас — мрачный безрадостный пейзаж, окутанный туманом.       — Спасибо, что приснился, Лань Чжань, — шепчет Вэй Усянь в пустоту, в темноту, в боль и страх, населяющие здешний воздух. — Пожалуйста, найди меня. Спаси… Ты нужен мне.       Через долгие три месяца, за которые могильный туман поселяется в пустующем даньтяне Вэй Усяня, а тьма, сама напуганная расцвётшей в клети худой груди злобой, покорно ложится смертоносным оружием отмщения в тонкие пальцы, когда Старейшина Илина наконец покидает место своего заключения, став его хозяином, и начинает мстить, Лань Ванцзи наконец исполняет его просьбу, его почти предсмертную мольбу.       Лань Ванцзи находит его.       — Смотри, Лань Чжань, кем я стал, — хохочет невесело Вэй Усянь, поигрывая чёрной флейтой. — Смотри, я теперь не шебутной мальчишка, который так тебя бесил. Ну что, устраиваю?       А Лань Ванцзи — забыв о сожранном тварями Вэнь Чао и убитом Цзыдянем Вэнь Чжулю, забыв о всё ещё находящемся в комнате Цзян Ваньине — делает стремительный шаг вперёд, впечатывает ошалевшего тёмного магистра в свою широкую грудь и куда-то в спутанные волосы на макушке шепчет:       — Я обещал, что не оставлю тебя одного, Вэй Ин. И теперь я сумею исполнить своё обещание… Если ты позволишь.       И Вэй Усянь не может не позволить. Ощущая такую нужную поддержку, он тает в сильных объятиях, растекается в них, дрожит, едва не падает, не устояв на подкосившихся ногах, но его есть, кому поддержать.       — Спасибо, что снился, Лань Чжань, — шепчет-плачет Вэй Усянь в складки белых одежд на такой родной груди. — Спасибо, что помог спастись.