Он был старше её

Он был старше ее. Она была хороша, В ее маленьком теле гостила душа, Они ходили вдвоем, Они не ссорились по мелочам. Мобей восхищался ею, своей богиней. И хоть Шан Цинхуа говорила, что многого не умеет, что всё путает и всё забывает, Мобей понимал, что не может без неё. Без её речей, походивших на монологи героев книг, без её готовки, простой, лёгкой и очень вкусной, без её глаз, полных обожания и благодарности. Без её понимания жизни, где всё понятно и гладко, будто вся жизнь — по вкусу сахарная вата, а на ощупь — плюшевый медвежонок. Нет, он не мог без неё. Не мог без своей Шан Цинхуа. Но... И лишь одна ерунда его сводила с ума: Он любил ее, она любила летать по ночам. Шан Цинхуа была богиней. Её крылья были созданы для полёта, а её фантазии — для сотворения новых миров. Её ждали, хоть она просила отца больше не звать её на небо. Но отец был великим, сильным, властным. И человек был бессилен против тёмного, манящего неба. Он страдал, если за окном темно, Он не спал, на ночь запирал окно, Он рыдал, пил на кухне горький чай, В час, когда она летала по ночам. Мобею казалось, что в небе жили сирены — эти эгоистичные не то женщины, не то чудовища, что звали моряков к ним, в море, в гибелью пучину. А Цинхуа была наивной и доверчивой. И мысль о том, что она может купиться на любые сказки, приводила Мобея в глухое бешенство. А потом поутру она клялась, Что вчера — это был последний раз. "Я так много сделала, что точно понадоблюсь нескоро!" "Мне тут заглушающий артефактик подкинули... так что сегодня точно буду спать!" "Я закончила. Чесно. И даже стража на мир поставила. И если никаких глобальных проблем не будет, я там без надобности!" Он прощал. Но ночью за окном темно. И она улетала всё равно. Мобей искал способ, чтобы навсегда разорвать её связь с небом. Но он слишком поздно понял, как просты и примитивны были все его попытки. А он дарил ей розы, Покупал ей духи, Посвящал ей песни, Читал ей стихи, Он хватался за нитку Как последний дурак. Действительно, как дурак. Но Мобей был просто ослеплён страхом. Он боялся, что когда-нибудь, под полной луной, Она забудет дорогу домой. И однажды ночью Вышло именно так. "Если я к рассвету не вернусь... — тихо сказала Шан Цинхуа когда-то, — солнце выжжет дорогу обратно. Поэтому возвращаться надо по россыпи звёзд. Уйдёт последняя звезда — рассыпится дорога". Он страдал, если за окном темно, Он рыдал, на ночь запирал окно, Он не спал, пил на кухне горький чай, В час, когда она летала по ночам. Солнце было неумолимо: рассвет растворил последние звёзды, как чай растворяет сахар. Осталось только безоблочное утреннее небо и пустая душа. И три дня и три ночи Он не спал и не ел Он сидел у окна и на небо глядел Он твердил ее имя Выходил встречать на карниз Мобей готов был поверить в любое чудо, в любую ошибку. В конце концов, звёзды появятся и в следующую ночь, и, быть может, тогда Цинхуа сможет отыскать след своей человеческой жизни. Найти якорь. Найти его. Но её всё не было. А когда покатилась на убыль луна, Он шагнул из окна, как шагала она Он взлетел, как взлетала она Но не вверх, а вниз. Тридцать шестой этаж. И кажется, что до конца падения есть всё время мира. Мобей перевернулся и в последний раз посмотрел на небо. На небо, откуда Цинхуа появилась, что она когда-то покинула, что в итоге её забрало. Мобей вспомнил, как впервый раз ждал её с вызова. Как не находил себе места, как нервничал, переживал, даже ругался... А потом, поутру она клялась Что вчера это был последний раз. Он прощал, но ночью за окном темно И она улетала все равно. И она улетала все равно... Мобей уже не слышал, как закричали люди. Как вызвали скорую, полицию... Он уже был не здесь. Но... Где? Где ты можешь быть, если твоя девушка — богиня?