Bacco, tobacco e Venere

За свою долгую и яркую жизнь я повидал не менее миллиона людей. Они все удивительные. Поверьте мне, я знаю, о чём говорю. Мои ботинки истоптали нашу Землю вдоль и поперёк. Тридцать три года длилось грандиозное путешествие. Пожалел ли я? Нет, однозначно. Человек не может существовать без человека. Лесоруб — без топора. Ювелир — без алмазов и кристаллов. Сын — без матери. Муж — без жены и ребёнка. Итальянец — без Италии. Неаполитанец — без имени.

***

В мире не существуют только хорошие и только плохие люди. Я говорю себе это раз в неделю. Я повторяю эти слова, когда вижу коменданта фон Майера. Моя изоляция длится вот уже два года. — Заключённый, — обращается ко мне штандартенфюрер и подзывает рукой. — Комендант фон Майер, — я подхожу к колючей проволоке и склоняю голову, — заключённый I731… — Отставить, Массимо. Я не слепой и вижу номерной знак на твоей робе. Расслабься. Ты забыл, когда в последний раз заключённых отправляли в баню? — Никак нет, герр комендант. Осенью. Я помню, что казнь была осенью. — А сейчас лето, Массимо, — фон Майер просовывает через проволоку белые листки. — Вот держи. Предыдущие уже исписал? — Никак нет, — я забираю передачку, — на три дня ещё в запасе. — Ты пишешь каждый день? — седоволосый полковник в болотного цвета форме смотрит на меня с жалостью и восхищением. Ариец напротив еврея. — Так точно, — убираю тетрадные листы в нагрудный карман куртки. — В Шлангенхёле немного занятий, герр комендант. Благодарю. — Твой голос изменился. Два года назад он звучал не так низко и натянуто. Сходи к Наделю, Массимо. — Я здоров. Немецкий табак не подходит итальянцу. — Береги себя, Массимо. Лучший итальянец не подохнет, как свинья, на немецкой земле. Дай слово, что умрёшь итальянцем. — Вы решаете, когда мне умереть, герр комендант. — Я не застану твою смерть. Будь аккуратен с листочками и карандашами. Другой на моём месте сожжёт всех узников Шлангенхёле, — фон Майер отходит от колючей проволоки. — Береги себя, Массимо. Твоё наследие — это не протезы. Твоё наследие — письма. — Герр комендант… — Я всего лишь Рюдигер фон Майер. Змеиное Логово жаждет заполучить Змея. Ветер поднимается. Комендант уходит в кабинет. Песок накрывает мои ботинки. Я снимаю круглые очки и протираю стёкла платком с шеи. Пахнет картофельным супом и котлетами. Ингрид кормит солдат и офицеров обедом. Кашель подступает в горлу. Лёгкие взрываются под полосатой курткой. Три капли крови падают на ладонь. — Massimo, — небольшого роста женщина с бритой головой подходит со спины и берёт меня за руку. Она из Зондеркоманды. Под жёлтой звездой Давида номерной знак: I930164, где «I» значит итальянка. Я надеваю очки, вытираю кровавые капли с губ и обнимаю женщину: — Laura. Летом следующего года комендант Рюдигер фон Майер покинул Шлангенхёле. Змеиное Логово получило Змея. Шарнирный человек синьора Ломбарди носит форму полковника и опирается на трость. Полумаска скрывает последствия войны. Чёрный сапог надет на ногу из бакаута. Я сделал тебе протез за два дня. Я выбрал для тебя «дерево жизни», малыш.

───

В силу своей профессии я видел много людей. Мои глаза запомнили разные нации. Если бы меня попросили назвать самого красивого мужчину на свете, я бы, не задумываясь, ответил: «Винченцо Брессанелло». Мир ассоциируется с десятками стран. Италия — с Римом и Неаполем. Музыка — с дирижёром и скрипачкой.

***

Я познакомился с Винченцо случайно. На берегу Марны в кабаке-генгетт. Молодой, красивый, черноволосый — похож на меня, но не я, нет, в тот год я был некрасивым и не таким уж молодым. Как обычно в воскресенье мы с друзьями отправились в загородный кабак — музыка, еда, женщины, алкоголь. Мидии, жареный картофель, вино. Пьяные мужчины, танцующие женщины. Во рту вкус табака и поцелуи прекрасных мадам. Среди французов мы были итальянцами. Во Франции мы оставались итальянцами. Ему — 23, мне — 33. Он высокий и худой. На нём чёрный костюм с галстуком. Я выше и крупнее. На мне чёрный костюм с галстуком. — Неаполитанец, — неизвестный молодой человек подходит к нашему столику. — Слышу Италию в Вашем безупречном французском, соль Тирренского моря щекочет Вам язык. Пепел Везувия в зелёных глазах. Помпеи пали. Неаполитанец сидит за столом. — «Вечный» Рим, — узнаю загар на коже и взгляд волка. — Ромула и Рема вскормила волчица. Ромул убил Рема. Первый царь Рима передо мной. — Маэстро, — он протягивает руку. — Именно это слово люди напишут на моём памятнике. — Массимо Ломбарди, — зажимаю сигарету губами и пожимаю протянутую кисть: худую с длинными пальцами, с толстыми венами. — Неаполитанец, — жгучий брюнет улыбается. В свои 23 года Маэстро — звезда. Молодой дирижёр, красивый, статный, спокойный. Женщины кабака вешаются ему на шею, но он отказывает. Красные губы оставляют поцелуи на его щеках. Он курит каждые полчаса. Он делает глоток вина каждые двадцать минут. В свои 23 года Маэстро известен по всему миру. В свои 33 года я создал сотню шарнирных людей. Итальянцы встретились во Франции. Мои французские друзья никогда и не были мне друзьями. В тот вечер на берегу Марны я встретил Винченцо Брессанелло — единственного друга. А позже женщина с жемчужинами на шее села ко мне на колени и впилась в губы виноградным поцелуем. Двое пьяных итальянцев и выпившая француженка плавали в Марне. Она целовала меня. Маэстро восхищался татуировкой на моей спине. Я потерял шляпу и чуть не утопил очки. — Bacco, tobacco e Venere riducon l’uomo in cenere, — Винченцо шепчет на ухо и открывает дверь моей квартиры. В ту ночь пьяный я любил пьяную женщину. В ту ночь одинокий царь Рима наслаждался севером Франции, дирижируя соломинкой улочки. Мы так и не поженились. Я так и не увидел дочь Винченцо.

───

Мы не давали клятв и обещаний. Понимали, что так и будем топтать пыль Земли. Я создавал тела. Маэстро — души. В моём нагрудном кармане визитка «Шарнирные люди синьора Ломбарди», в руке чемодан с тетрадью, карандашом, сантиметром и отвёрткой. Винченцо всегда ходил со спрятанными в карманах кистями. Он был завидным женихом Италии, я — неприступным холостяком. Мы не искали любовниц и жён. У любви нет определения.

***

Я встретил Николетт в 1910-м. Ей — 17, мне — 36. Любовь — это шёлк. Николетт не была шарнирным человеком, я не клеймил её буквами «М.Л.» Она не стала моей женой. Она — клиентка, в которую я влюбился, но полюбил спустя годы. Когда я был в госпитале Дрездена, скучал по синьорине Сета. Когда я был в комнате на втором этаже дома Циттау, скучал по синьоре Сета и Джованни Ломбарди. Маэстро знал, что в моей жизни появилась Николь — видел по лицу. Золото — тяжёлое. Золотая шкатулка оторвала нос. Протезист с протезом. Винченцо пригласил меня на концерт, Николь — не осмелился. Он не завидовал мне. Понимал, что моя жизнь кардинально изменилась с переездом в дом синьора Сета. При первой возможности, на первом поезде или самолёте я мчался в Рим, чтобы услышать: «Amato». В тот вечер, 1922-о года, я увидел любовь в ярко-синих глазах Маэстро. Любовь — это первая нота. Винченцо отрицал, да я и не настаивал. Дирижёр искал скрипку в маленьком оркестре, а нашёл громкую, капризную двадцатидвухлетнюю итальянку. — Она прекрасна, — он аплодирует стоя. Из нагрудного кармана чёрного пиджака торчит соломинка. — Скрипачка или её игра? — я смотрю на него снизу вверх, не осмеливаюсь подняться с места — никто в зале не присоединяется к бурным овациям высокого статного мужчины. — Как ты сказал? Как назвал? — Ля Минор, — кисти с длинными пальцами и толстыми венами двигают воздух. Он влюбился — я знаю. Я не знаю, как выглядел сам, когда влюбился в Николь. Он рассказывает мне, что чувствует, когда целуется в фантазиях с Сереной. Огромные бонсаи расцветают под чёрным костюмом. — «Sub rosa», — Маэстро без пиджака, с расслабленным галстуком, с затянутыми подтяжками бродит по магазину шарнирных людей, — ты помнишь? — указывает на меня. — Безусловно нет. Сейчас я пойду к Ля Минор и расскажу, что её поцелуй вкуснее оливок, растущих на Сицилии. — Масс! — он ударяет по моей голове пиджаком. — Как друга прошу! — Я вообще молчу! — убираю из рук деревянную стопу, над которой кропотливо работаю два часа, пока Маэстро влюбляется в магазине. — Я полгода назад говорил тебе признаться в своих чувствах. Ты признался? — Нет, — он опускается на диванчик; ни жив, ни мёртв. Рукава рубашки закатаны, причёска — чёрная солома. Я покидаю рабочий стол, закуриваю две сигареты и сажусь к Маэстро: — И долго мы не будем признаваться? — передаю одну. — Легко тебе. — Где конкретно? — Николь любит тебя с 1910-о, двенадцать лет вы вместе, — он делает затяжку. — Её papá лишил меня носа в 15-м году, а потом приехал в Неаполь к моей mamma за мной. Легко? Легко?! — я заглядываю в бесстыжие ярко-синие глаза. — Святой Рафаэль! Николь погибала в огромном доме со скуки по мне, а я в это время учился дышать через прорези в маске! Легко?! — Она — шарнирный человек, ты — протезист, неудивительно, что вы вместе. — У Николь рук нет! — так бы и затушил сигарету о его висок. — Рук, чтобы обнять меня! Туловище без рук! Плечи, а после них — пустота! Она никогда меня не обнимет! Никогда не дотронется! И я полюбил её. Она знала о моих чувствах. Я приезжал к ней каждый год, чтобы поцеловать. Вы с Сереной родились в одном городе, играете в одном оркестре. Что было у нас? Она заперта в доме богатеньким papá, а я по миру езжу — людей спасаю, возрождаю. Где Ломбарди из Неаполя и Сета из Рима? Имя, у меня есть только имя и, — я показываю на стену, увешанную деревянными протезами, — это. — Любовь — это шёлк, — Винченцо смотрит на меня мокрыми от слёз глазами. — Любовь — это первая нота, — я выдыхаю на него табачный дым. — А теперь быстро сжал свои римские оливки и пошёл к Ля Минор! Я послезавтра уезжаю в Испанию, а протез стопы так и не готов! — беру под локоть Маэстро и поднимаю с дивана. — Ты мешаешь мне! — бросаю ему в лицо пиджак. — А мы через три дня едем в Неаполь с концертом, — он улыбается — он всегда улыбается, когда речь заходит о музыке, — передать привет твоей mamma? — Пошёл-пошёл, — я подгоняю его к выходу, — пошёл-пошёл из магазина! Крепенько сжал оливки и пошёл! И пошёл! Святой Рафаэль, бедная маленькая девочка со скрипочкой! И как её угораздило полюбить римского болвана?! — И за что тебя полюбила Николь? — Маэстро надевает пиджак, не развернув рукава рубашки. — Ты же невыносим, Масс! Удивляюсь, как дружу с тобой четырнадцать лет! Святой Рафаэль шалит на Небесах — не иначе. — Особенность семьи Ломбарди — соблазнять людей. Я увидел девушку без рук. Она двенадцать лет носит шёлковые руки. И обнимает меня. Через три года с Ля Минор произошёл несчастный случай. Скрипачка потеряла правую кисть, ушла из оркестра, заперлась в квартире. Маэстро попросил меня сделать ей протез. Они поженились в Неаполе. Через три года. На торжестве были самые близкие — мы с Николь и моя mamma. Синьора Ломбарди — королева «бедняцкой кухни». Паста, полента, овощи, подсохший хлеб. Кто накрывал стол? Конечно, я и моя mamma. Маэстро и Ля Минор влюблялись под оливами, mamma варила густой суп ribollita, Николь следила за луковым супом, помешивая ложкой пальцами ног, а я… я запутался в пасте, и ветер унёс мою шляпу. Самый жаркий летний день под горячим солнцем Неаполя. Мы были кочевниками. Два итальянца встретились во Франции в начале 20-о века. Вино, табак и женщины. Мы не договаривались, но жили по такому принципу. Маэстро на западе, я на востоке, ему принадлежит юг, мне — север. Из года в год. Пересекаемся и отдаляемся на расстояния. Холодно, жарко, сухо, дождливо. Музыка в ярко-синих глазах Винченцо. На моей спине татуировка: шарниры, шурупы, стёкла, дерево. Мы спасали людей, но оказалось, что нужно спасать нас. Когда все воевали, мы дожидались объедков с полей битв. Я видел тысячи калек в госпиталях по всему миру. Военные герои — изувеченные тела. Я делал протезы, превращал обрубки в марионеток. И отпускал, когда горечь лилась из глаз шарнирных людей на бесплатных концертах Маэстро. Нас было трое. Нас стало трое в 1922-м году. Три итальянца: Маэстро с Ля Минор на севере, я на юге, им принадлежит восток, мне — запад. Он младше меня на десять лет. Она младше него на пятнадцать лет. Царь нашёл царицу, неаполитанец — римлянку. Вино, табак и женщины. Мы оставили себе это право, но вкус на губах изменился. Я стал отцом очень поздно, в 1927-м году, в возрасте 53-х лет. Нас с Николь не соединяли кольца, она не стала синьорой Ломбарди, но Джованни получил мою фамилию. Я уехал из Рима в Польшу в 1938-м году. Я услышал «Amato» из уст Николь и больше никогда не слышал её голос. Я уехал в Польшу и не вернулся домой.

───

Я пишу эти строки в полной темноте. Девятый блок, третий барак — мой дом уже три года. Лёгкие горят под рёбрами. Я заглушаю кашель кулаком. Капли крови не упадут на белый лист. Я прячу под полосатой робой татуировку. Арийцы любят татуировки на евреях.

***

Он давно перестал носить полумаску. Правого глаза, скулы — нет. Белые шрамы на уголке рта. Грубый шрам на правом виске над ухом — осколок в голове. Правая кисть не сжимается в кулак. Он плохо ходит — капли крови и гноя на штанах. Трость пыльная от песка Змеиного Логова. К колену на шарнирах крепится деревянная голень. На ступне символы «М.Л.» Он проводит каждую казнь. Говорят, он уничтожил пятьдесят тысяч узников. Комендант Мориц — шарнирный человек синьора Ломбарди.

───

Я продолжаю верить, что люди не делятся на только хороших и только плохих. Я продолжаю верить в благородных нацистов. Лучший протезист мира находится в Змеином Логове три года. Итальянец на немецкой земле. Я родился в Неаполе, но останусь в Бранденбурге. Я спас Бруно из Циттау, оставил в Дрездене, встретил в Бранденбурге. Хорошие нацисты существуют — я знаю это. Я не буду с тобой всегда, малыш — я знаю. Я научил тебя ходить на протезе. Ты не научился бегать, но быстро ходишь. Я помогу тебе, и ты побежишь однажды.

───

Никто не знает, что я в Бранденбурге. Я уехал в Польшу в 1938-м, но поезд привёз меня в Германию. Я обещал Николь вернуться, но не вернулся. Помахал на прощание и уехал. Николь и Джованни так и стоят у окна и ждут меня домой. Я не знаю, где сейчас Винченцо с Сереной и дочерью Ориеттой. Святой Рафаэль, защити семью Брессанелло. Я сколотил протезное состояние для того, чтобы оказаться в концентрационном лагере. Моё наследие — магазинчики с вывеской «Il popolo articolato del signor Lombardi». Там изображена рука, держащая за верёвочки марионетку. Я держу за верёвочки шарнирного человека. За 67 лет жизни я оставил после себя не протезное состояние. Маленький мальчик с зелёными глазами, Джованни Ломбарди — моё наследие. Fragolina mia, поцелуй за меня нашего сына. Прекрасно родиться тёплой зимой и навсегда закрыть глаза в холодный декабрьский день.