Взаимный стокгольмский синдром

Моя мама говорит, что Михён — монстр. Другие дети якобы приходят с Небес, но она явно откуда-то из самых глубин Ада. Заблудшая душа, грешница, мучительница. Она где-то между отбывающей наказание и бесом. Но я не виню её. Честно говоря, она мне нравится. Она странная и пугающая по мнению мамы, но в этом её очарование. Если бы не угольно-чёрные волосы, кроваво-красная помада, старомодные наряды блёклых и тёмных цветов, отсутствие заинтересованности во взгляде и абсолютное неприятие общества и обществом, я бы мог не обратить на неё внимания. Она из тех, кто коллекционирует усопших насекомых и перепуганные взгляды. Из тех, чьё хобби — читать Лавкрафта и лазить по заброшенным местам в поисках приключений. Из тех, кто кажется отстранённым, но целуется так чертовски хорошо, что земля из-под ног ускользает. И она моя девушка. — Слижешь крем? — спрашивает она, крепко сжимая пальцами с красным маникюром тарталетку, заполненную карамелью с арахисом и украшенную сверху взбитыми сливками и шоколадными паучками. — Не любишь крем? — удивляюсь я, с удовольствием отбирая у неё лакомство и слизывая немного воздушной белой пенки языком. На вкус совсем не сладко. — Слишком белый для тебя? На мою шутку она закатывает глаза, а потом вытягивает длинные ноги, спрятанные за кружевной юбкой платья. Пикап слегка покачивается, пока она усаживается удобнее в кузове. Над нами — полная луна, зависшая в беззвёздном небе с грозовыми облаками, под нами — обрыв и плещутся волны. В темноте я только и занимаюсь тем, что присматриваюсь, силясь разглядеть Михён. Она бледнолицая красавица со смазанными стрелками, но очень стойкой помадой, с худощавыми плечами и острыми ключицами, с большой грудью, — во всяком случае больше, чем у других девушек, с которыми я был, — тонкой талией и округлыми бёдрами. Ею хочется упиваться круглосуточно, пока не опьянеешь и не умрёшь от её запаха, её вкуса, её вида, её всей целиком. — Эй, Тэхён! — она сильно шлёпает меня по руке, глядя враждебно. — Я сказала съесть только крем. Оставь пауков на месте! Я смеюсь, облизывая губы и возвращая ей тарталетку. Она немного смягчается, но не прекращает хмуриться, пока ест её как мороженое — слизывает карамель, обкусывает по кругу размокшую вафлю, вытирает пальцами уголки губ. Она делает вид, что не видит меня, и притворяется, что её ничуть не беспокоит моя рука, понемногу подбирающаяся к её платью. Она позволяет сминать кружево, оглаживать замёрзшей ладонью самые привлекательные части её тела и протяжно выдыхать ей на ухо, одновременно с порывами ветра, что взъерошивают мои и её волосы. У океана холодно, но моя кровь бурлит. Я ледяной снаружи, но горячий внутри, и я знаю, что Михён такая же. — Тэхён, ты как всегда, — произносит она лукаво, наклоняя голову вправо, когда я обхватываю губами мочку уха с серёжкой-скелетом. Он болтается на удавке — повешенный. Кожа Михён на вкус слегка горькая из-за духов, которыми она обычно немного переусердствует. Она пахнет ванилью, прелой листвой, пудрой, влажной землёй и выпечкой. Но возможно последнее я улавливаю из-за тарталетки, которую она по-прежнему ест, почти невозмутимо глядя вдаль, туда, где ночное небо смешивается с водой. Я веду влажную дорожку языком от уха к покачивающимся ногам металлического скелета, затем прикусываю кожу там, где бьётся жилка — уверенно, медленно, ощутимо. Михён выдыхает чуть громче, хрустит вафлей, облизывает губы в крошках. Она ждёт, пока я стягиваю с её правого плеча кружевную ткань, дёргая за рукав, и тихонько ахает, когда забираюсь рукой под лифчик. Контраст между жаром её тела под одеждой и моими пальцами, покусанными холодным ветром, приводит её в восторг. Она запихивает остатки тарталетки в рот, чтобы официально покончить с ужином. — Хочешь поиграть? — спрашиваю я, заранее зная ответ. — Конечно, — её полушёпот вызывает у меня мурашки. — Чур, я догоняю. Упираясь ладонями в мою грудь, она толкает меня в сторону. После моих прикосновений её одежда в лёгком хаосе, но пока она поправляет всё, у меня есть время спрыгнуть на землю. За машиной нет ни единого места, где можно спрятаться, только жалкое поле мёртвых цветов, обточенные ветром камни и трасса вдали. Остаётся только бежать что есть мочи вдоль линии скалы, громко топоча ногами по мелким камушкам. Слышу, как Михён тоже спрыгивает, но чем быстрее бегу, тем громче ветер в ушах. У меня вырывается восторженный хохот, когда я раз оборачиваюсь, убеждаясь, что Михён ещё далеко. Чтобы усложнить нам двоим задачу, поворачиваю направо, к узкой извилистой тропинке у скалы, нависающей над песчаным пляжем. Чтобы не свалиться в темноте, придерживаюсь за «перила» из каната, исчезая за поворотом и добегая до абсолютно пустой парковки. Днём здесь всегда есть туристы, но ночью темно, тихо и пусто. Михён вот-вот может прийти, поэтому я возвращаюсь обратно к тропе, присаживаясь в кустах и еле сдерживая смех. Конечно, играть в прятки и догонялки дома куда смешнее, — приходится исхитряться прятаться по шкафам и гонять по коридорам, — но здесь тоже весело, учитывая, что Михён пробегает мимо, не замечая меня. Она тяжело дышит и раскидывает руки в стороны, на квадратных каблуках шагая по асфальту с разметкой. Она только раздумывает, где я мог спрятаться, а я быстро выпрыгиваю на тропу и бегу обратно к машине. Оглядываюсь несколько раз, но Михён позади нет. Наверное странно, что нас такое заводит, но это — как бы объяснить?.. — очень волнующе? Безумно весело? Нервно и пугающе? Сердце в пятки уходит, когда я убегаю или догоняю. Михён обычно всегда застаёт меня врасплох, причём неважно — ищет она или прячется. Она умеет пугать до смерти, но это к лучшему. От страха у меня внутри всё словно обрывается, замирает, ломается, но скачок возбуждения того стоит. Иногда это так ужасно, что я могу кончить без дополнительных усилий. Так и сейчас: сижу у кузова, от волнения едва дышу, ни о чём не могу думать, кроме Михён, а член кровью наливается. Когда она придёт, я её трахну. И не просто трахну, я из неё всю душу вытрясу. Без шуток и без презервативов. Пускай тоже понервничает. Через минуты ожидания я уже готов сдаться. Неужели она до сих пор ищет меня по ту сторону скалы? Неужели и не думает вернуться сюда? Я отталкиваюсь от земли, собираясь встать, но как только моя макушка показывается над кузовом, Михён хватает меня за волосы. От боли я стону, послушно приподнимаясь на носочки, чтобы немного ослабить болезненные ощущения. — Попался, — нараспев произносит она. — Как ты?.. — только и успеваю выдавить я перед тем, как она тянет меня к себе. Её губы липкие и сладкие как карамель, которую она ела. Мои ноги дрожат, пока я забираюсь в багажник пикапа к ней. Хочу быть сверху, но уступаю под её напором, растягиваясь на пледе, которым застелено дно. Снова могу касаться её тела, сжимая отнюдь не ласково. Люблю, что она позволяет щипать до покраснения, и что сама выбивает весь воздух из прокуренных лёгких, когда упирается ладонями в мою грудь. Михён седлает мои бёдра, задирая платье повыше. Она не отстаёт от моих изучений на ощупь, и пробирается пальцами под мой пуловер. Обожаю то, как она заставляет меня напрягаться несколькими прикосновениями. Перекрутившееся колечко с камушком на среднем пальце оцарапывает кожу чуть выше пупка до лёгкого жжения, но я воспринимаю это как часть прелюдии. Михён обжигает нарочно, оставляя после себя едва заметные царапинки. В такие моменты я задерживаю дыхание и толкаюсь своим языком в её, подбивая плясать немного активнее у меня во рту. Но вместо этого она активничает внизу, разводя костёр на моих джинсах. Клянусь, я слышу, как зажигается спичка, когда она нависает надо мной и трётся о мой член. Пламя зарождается в районе ширинки и охватывает низ живота. Я горю, но какое ей до этого дело? Это её способ согреться. Пикап шатается, камушки под ним перекатываются, волны рьяно бьются о каменную преграду, считая, что рано или поздно смогут до нас дотянуться. Но мы слишком высоко. И будем ещё выше. Я забираюсь Михён под платье и нащупываю тонкие кружевные полосочки, которые она зовёт «нижним бельём». Снять не получается, но оттянуть в сторону запросто. И тогда я сразу утопаю пальцами в скользкой смазке, собирая, размазывая её. Михён ничуть не против испачкаться и определённо за почувствовать мои пальцы в себе. Она выгибает спину, прижимаясь ещё ближе, а я резко вхожу в неё сразу двумя. Стараюсь забраться поглубже, но ладонь не позволяет. Имею её быстрыми толчками, иногда добавляю и третий палец, а она в такие моменты сбивается с темпа поцелуя и прижимается своим лбом к моему. — Тэхён, — она щипает меня за сосок, чтобы привлечь внимание, хотя оно и так всё на ней, — помоги раздеть тебя. Она говорит только про штаны. Пачкать свою одежду я не намерен, но приподнимаю бёдра, чтобы она смогла стянуть джинсы с задницы и приспустить боксеры. О, этот восхитительный момент, когда она обхватывает ладонью член, сжимая так сильно, что я краснею от макушки до кончиков пальцев на ногах! — Не боишься, что я скину тебя? — она заливисто хохочет, надрачивая мне. — Скинешь? — я дышу через раз, и звучу каким-то пьяным, когда мыслями весь в оргазме, который в итоге получу. — Ты про воду? Так хорошо, что я закрываю глаза. Даже если бы она и скинула, я бы далеко не сразу заметил. — Раньше не боялся, — с трудом выдавливаю из себя, — но теперь буду. Это веселит её ещё больше. Она сама двигает бёдрами, и мне приходится делать то же самое, упираясь головкой в её ладонь. Она нарочно сжимает пальцы, чтобы было узко до боли. — Интересно, — её дыхание тоже неравномерное, — там внизу слишком глубоко или слишком мелко?.. Она сжимает мои ноги коленями, пытаясь сдвинуть меня с места, подтолкнуть немного вперёд, но я для неё тяжеловат. Она хочет меня напугать, как обычно, но в этот раз пугаю её я, добровольно отталкиваясь от задней стенки пикапа и свешивая голову с багажника. Здесь запах океана сильнее: морской, влажный, солёный. Я почти чувствую его вкус на языке, когда Михён сваливается мне на грудь, не удержав равновесие. Ей до края далеко, но она инстинктивно сильнее сжимает член, а пальцами другой руки цепляется за мой пуловер. Она из тех, кто потащит с собой на дно. — Придурок, — ругается, намекая, что я переступил черту, но я готов руку на отсечение дать, что мышцы, сокращающиеся вокруг моих пальцев, говорят о том, что в чём-то её привлекает перспектива свалиться вместе. Всё, что пугает — сексуально. — Лучше садись скорее, — с мольбой в голосе прошу я. Ей на многое плевать, но есть вещи, которые игнорировать она не привыкла. — А презервативы? — К чёрту, — отвечаю я с усмешкой. Не уверен, пойдёт ли она на это, но наше совместное желание кончить — это не шутки. Она снова возится с платьем, а я ей помогаю, задирая длинную юбку и заодно вытирая об неё пальцы. Михён красивая с любого ракурса, поэтому, пока на её лице мелькает лунный свет, любуюсь. Я так развлекаюсь, а она набивает на коленях синяки, поднимаясь чуть выше и спускаясь ниже, чтобы член из неё не выскальзывал. Я позволяю ей в первый раз сесть на него самостоятельно, на ту глубину, которую она считает приемлемой, но потом хватаюсь за ткань оттянутых стрингов, сжимаю девичьи бёдра и двигаюсь так, как считаю нужным. Вдалбливаюсь в неё быстрыми толчками, вхожу на всю длину, упираясь ступнями в багажник. Михён подскакивает вместе со мной, прикрывая губы левой ладонью и подавляя стоны. Она старается оставаться бездушной до конца, но у неё плохо получается. Некоторые звуки всё равно вылетают у неё изо рта вперемешку с самыми грязными ругательствами, которые я от неё когда-либо слышал. Она откидывается назад, опираясь руками на мои колени, затем бросается вперёд, свисая вместе со мной с машины. Наш секс — настоящее изгнание Дьявола, в финале которого кто-то обязан отправиться на тот свет. Но, к счастью, обычно мы с ней движемся в одно и то же место, и друг за другом разбиваемся, как те волны. Сегодня Михён первая. Кончает, сотрясая машину и меня, а я едва успеваю выйти из неё, заливая спермой платье, джинсы, плед. Поскольку она занята собой, поглаживая клитор через вернувшиеся на место трусики, я действую так же эгоистично, пробираясь через платье к члену, чтобы получить максимум удовольствия. Делать это становится удобнее, когда Михён слезает с меня, разваливаясь рядом валетом. Она постукивает сапожками на каблуках по одной из задних фар и гладит себя без конца. — Ещё тарталетку? — спрашиваю я, забывая о наших разговорах об убийстве посредством падения в воду. Оставим это на другой раз. — Только слижи крем, — говорит она. — И руки салфетками вытри. — Сначала слизать, потом вытереть? — в шутку интересуюсь я. Она грозится заехать мне каблуком по лицу, поэтому я быстро перекатываюсь на бок и ищу пакет из супермаркета. Натыкаюсь на коробку со сладким, сигареты, презервативы, банки с безалкогольным пивом и в последнюю очередь нахожу салфетки. Делюсь ими с Михён, вытираюсь сам, одеваюсь и снова сажусь в кузове, как в начале вечера. Ночь становится ещё темнее, а Михён ещё красивее. И как такое возможно? — И почему я так тебя люблю? — задаюсь вопросом с улыбкой, стягивая прозрачную плёнку с помятой упаковки. Я только вылавливаю сигарету без фильтра, а Михён протягивает мне зажигалку. — Стокгольмский синдром, — пожимает она плечами. — А почему ты меня любишь? — спрашиваю, жуя сигарету. — Взаимный стокгольмский синдром? — предполагает она. Не могу удержаться и тянусь к ней, чтобы потрепать по волосам. Она ожидаемо уворачивается, потому что не любит такое, но с удовольствием подлезает под мою руку, чтобы опустить голову мне на плечо. Она касаться может, а у меня лимит исчерпан. — Вкусно? — выдыхаю с удушающим дымом. Михён хмыкает в ответ, но есть тарталетку не прекращает. Значит, вкусно. — Взаимный стокгольмский синдром, — я смакую каждое слово в перерыве между тягами. Звучит как прекрасная причина сделать ночные похищения к океану постоянными. — Очень похоже на нас…