Человек, отобравший все

Я заболела. Не знаю, каким образом я это пропустила, но факт оставался фактом. Сегодня с койки я встать не смогла и около двух часов лежала, глядя в потолок и тяжело дыша через рот. Глаза впервые за месяц слезились не из-за рева, а просто так, сами по себе. Они капали из-под отяжелевших век, как дождь просачивался сквозь прохудившуюся крышу, и стекали в уши. Было мерзко, но у меня не хватало сил поднять руку и смахнуть их. Вскоре пришла Чарис, помогла мне сесть, и только тогда, попытавшись прогнать ее, я поняла, что у меня пропал голос. Совсем. Более-менее придя в себя, я подумала, что внезапная болезнь была и не такой уж внезапной, просто умело маскировалась. Последнее время я много переживала, и мое бедное здоровье не предотвратило трещину в и без того слабом иммунитете. После частых ночных истерик я просыпалась с тяжелой головой и опухшими глазами, и это состояние настолько со мной породнилось, что заняло место едва ли не базового. Стресс изнурял тело, и твердо стоять на ногах тоже выходило через раз. В сущности моя жизнь стала так близко похожей на недуг, что какая-то простуда просто не удостоилась чести быть замеченной. В принципе все это время я даже не задумалась о том, как и где буду жить дальше. В голове поселилась отдающая полынной горечью пустота, и те минуты моего мнимого спокойствия, когда я не билась в истерике, протекали бессознательно и слепо. Поэтому сегодня — с воспаленным горлом и забитым носом — мне просто хотелось умереть. Первую часть дня я провела в четырех стенах нашей комнатушки. Чарис возилась со мной как с малым ребенком — умыла, переодела, сбегала вниз и нашла какую-то микстурку для облегчения боли в горле, почти на руках перенесла с кровати и переплела волосы. Думаю, я на весь остаток жизни запомню, как сидела перед этим трюмо с треснувшим зеркалом и бездумно пялилась на свое отражение. Мне казалось, что то — не я. Я где-то слышала, что аристократическая худоба только подчеркивает утонченность персоны. Но мое лицо осунулось совершенно некрасиво: сделало похожей на засохшую старуху со страшно выпирающими скулами и подбородком. Но фоне этого глаза казались неестественно круглыми и яркими, из-за чего я сразу вспомнила выброшенную на берег рыбу. Но отдельного наказания удостоилась моя кожа. Посерев и потеряв прежнюю мягкость, она зашелушилась по всему телу. На лбу и щеках проявился заклятый враг всего детства — гнойная сыпь. Трогать лицо без боли от воспалений не получалось, смотреть на себя без слез тоже. И едва зрение снова подернула пелена от надвигающегося припадка, как Чарис нагнулась ко мне и почти ласкового сказала: — Ну вот. Мне кажется, эта прическа идет вам больше всего. Я дернула плечом и отвлеклась. Чарис зачесала мои волосы прямо к макушке и заплела их в высокую косу из тоненьких прядок. Прическа действительно получилась потрясающе, но больше всего меня взволновало именно состояние волос. Они жирно блестели на утреннем свету, хотя вымыли эти капризные патлы вчера вечером. Я сморщилась, глядя на топорщийся кончик косы, который лежал у меня на плече. Я выглядела не просто жалко. Я выглядела отвратительно. — Это болезнь, — мягко пояснила Чарис, словно прочитав мои мысли. — Вы ведь знаете, что прекрасны. Не принимайте близко к серд… Я ухватила ее подбородок, прежде чем она успела договорить. Чарис вздрогнула, но не отпрянула. Уверена, в тот момент нас посетило общее воспитание — так моя мама обращала внимание прислуги на себя, когда хотела отчитать за что-либо какую-нибудь девушку. Но я не хотела ругаться, я заставила ее посмотреть мне в глаза, чтобы убедиться в кислой правде. Это Чарис была прекрасной. Несмотря на общие условия жизни, она практически не изменилась. Возможно, тоже похудела из-за скудной пищи, и руки ее огрубели из-за постоянной работы в воде. В остальном между той Чарис, которая жила во дворце, и этой, которую я едва держала ослабшими пальцами, отличий не нашлось. И тут мою разгоряченную болезнью голову пронзила следующая догадка. «Не я» в зеркале была абсолютно истинной мной. Нутром, обнажившимся после многолетних пряток среди дворцовых залов. Та я, которую я привыкла называть настоящей, оказалась лишь оберткой. Блестящей и в такой степени красивой, насколько позволяли королевские деньги. Чарис вздохнула и мягко выпуталась из хилой хватки, которую я больше не пыталась сдерживать. Внезапное открытие забрало у меня остатки сил, и я вновь прониклась глухим равнодушием ко всему на свете. Моя рука плетью упала на колени, я совсем по-«некоролевски» ссутулилась. — Отдохните, госпожа, — почти умоляюще попросила Чарис, доведя меня обратно до кровати. — Я попробую принести вам что-нибудь горячее, чтобы стало легче. Когда Чарис ушла, я ничком упала в пахнущую пылью подушку и подумала, что легче мне сделает только моя шикарная резная кровать, оставшаяся в дворцовой опочивальне Митры. Или мамина гардеробная, занимающая места больше, чем комнаты прислуги на нижнем этаже. Или звонкий смех Элиаса за трапезным столом во время завтрака. Я крепко зажмурилась и снова заплакала, болезненно осознавая, как же сильно мне хотелось вернуться домой.

***

Оплакав безвозвратно ушедшую беспечность жизни, я провалилась в чуткий хлипкий сон, после которого почувствовала себя только хуже. В этот раз встать у меня получилось, но голова раскалывалась, как фарфоровая фаза от удара молотком. На табурете около кровати стояла заботливо укутанная полотенцем миска. Я подползла к краю кровати, размотала тряпки и каким-то чудом сообразила, что то был обещанный Чарис суп. Опущенная в миску ложка нагрелась, и я с каким-то отстранением подумала, как же приятно было держать ее в пальцах. Первую ложку до рта я не донесла — из-за дрожащих рук все содержимое расплескалось на пол. Вторая, хоть и с потерями, до точки назначения дошла. Но в следующее мгновение я отшвырнула ложку в сторону. Во-первых, мое больное горло не готово было к таким испытаниям. Во-вторых, я поняла, что меня вот-вот вывернет. Я прерывисто вдохнула и так же рвано выдохнула. «Проклятье. Ненавижу». Не знаю, сколько времени произошло после, но, как мне кажется, я целую вечность сидела и смотрела в угол. В голове не находилось ни одной внятной мысли, кроме сухого осознания того, насколько мне тяжело дышать. Я не выходила из этих четырех стен уже около трех дней. Не считала нужным, ведь теперь мой мир буквально сократился до этой скрипящей койки. Существовал ли вообще мир за окном или и он давно рухнул под знаменем «доблестной» революции?.. Я резко встала и тут же пожалела об этом действии: комната перед глазами закружилась. Я случайно толкнула ногой табурет с супом, миска перевернулась, куски овощей из супа разлетелось во все стороны. Проигнорировав сотворенный хаос, я не без опоры на стену доковыляла до окна. Глаза ослепило ярким дневным солнцем. По улице туда-сюда ходили люди. Самые разные. Старики, дети, чернорабочие, ремесленники. Я едва ли не прижалась носом к прохладному стеклу, наблюдая за этим живым потоком живых лиц и под ложечкой засасывала от зародившейся навязчивой мысли выйти наружу. Все еще шатко стоя на ногах, я развернулась и медленно пошла вперед. Притормозила у вешалки, стянула с нее кипенно-белый платок, которым Чарис скрывала мое лицо. Я не видела в этом особого смысла, но Чарис настаивала. А я уже разлила ее суп, чтобы расстраивать чем-то еще. За дверью меня ожидали двадцать три деревянные ступеньки, ведущие на второй этаж. Ступени были старыми, все разного размера и состояния. Я немного постояла, сжимая в руке перила, чтобы приготовиться к спуску. Остатки здравого смысла подсказывали, что в нынешнем состоянии я легко разобью себе голову, но нога уже сделала первый шаг. — Гела, куда ты? — воскликнули у меня за спиной, когда я миновала половину лестницы. По плечам прошелся озноб. Я терпеть не могла, когда мне называли «Гелой». Чарис придумала звать меня так на людях, чтобы не обращаться по настоящему имени. Мол, слишком пафосно для той, кем я пыталась притворяться. В тот момент мне было абсолютно все равно, что она решит, но сейчас пробило на испепеляющую злость. Гелой меня называли только родственники. А никак не пацан-плотник, тоже работающий здесь за копейки. Я попыталась вспомнить, какое имя было у него, но быстро бросила эту затею, продолжив ждать, пока этот идиот спустится ко мне. — Чарис говорила, что ты заболела. Давай помогу, — протараторил он, беспардонно подхватив меня под локоть. — Ты куда собралась-то? Я открыла рот, готовясь сказать, что не его собачье дело, но вместо этого их горла вылетел только страшный кашель. Незнакомец придержал меня за плечо, пока я пыталась восстановить дыхание. — Точно, Чарис еще сказала, что у тебя пропал голос, — вспомнил спутник. Мы спустились вниз, и я сразу же направилась к двери. Пацан не отставал от меня ни на шаг. — Тебе помочь чем-то? Давай я схожу, ты же едва на ногах стоишь… Я остановилась и отчаянно помотала головой во все стороны. — Уверена? Я бы мог, ты только скажи… Ну, объясни, что нужно… Мне показалось, что у меня сейчас задергается глаз. Я глубоко вдохнула и, напрягая горло, что есть мочи зашептала: — Уходи. Юноша отошел от меня, вскинув руки, словно я была диким зверем, готовым оттяпать у него ногу. Что, в сущности, не было так далеко от правды. — Ты хотя бы осторожнее будь, — услышала я, прежде чем входная дверь за моей спиной захлопнулась, и я наконец оказалась на улице. Мама говорила, что сейчас Трост был одним из наиболее ужасных районов для жизни. Во внешних городах жить вообще являлось удовольствием не из приятных, но южный округ всегда считался самым бедным. Поэтому Чарис решила, что в случае чего здесь нас искать точно никто не будет. Я брела по улице, не понимая, куда иду и что мне было нужно. Едва-едва переставляя ноги, я налетела на какую-то женщину с засаленными волосами и та, не прерывая шаг, обернулась ко мне, крикнув вслед: — Шары разуй, дура! Я оглянулась на нее, чувствуя, как клубок ярости в груди разгорается все сильнее. «Знала бы ты только, кого сейчас назвала дурой, свинья», — мстительно подумала я, понимая, что никуда не смогу выплеснуть свою агрессию. Это раньше я могла бы заставить женщину вымаливать прощение на коленях. Сегодня на колени поставят меня, для верности пнув сапогом под ребра. Будь проклят день революции. Задумавшись, я не заметила, как угодила прямо в толпу. Я уже давно забыла, откуда пришла и куда поворачивала. Повертела головой по сторонам и, будучи выше большей части зевак, увидела впереди человека на лошади. — Чего это он тут стоит? — спросил кто-то слева от меня. — Проверки какие, может быть, — ответили незамедлительно. — С каких пор Разведкорпус проверки устраивает? — Так сам капитан их же. Не слышал, у него с королевой программа какая-то, для малышни. Не зря, наверное, напротив дома губернатора стоит. — Стой. Ты сказал, капитан? — Ты чего? Капитан Леви собственной персоной. Я остановилась, чувствуя, как сердце замирает в груди. Нашла глазами человека на лошади и вылупилась на него как ошалевшая. Сразу вспомнился наш семейный обед, прошедший около месяца назад. Леонард тогда принес за стол газету, и мама сразу начала бухтеть, что новости за едой ухудшают аппетит. — Пишут про Разведкорпус, — отозвался старший брат, сгибая разворот пополам. — Для верности объявления напечатали не только на листовках, ну и здесь. — И чьи морды там нарисовали? — учтиво поинтересовалась матушка. — Пока только одну. Капитана Леви, помнишь такого? — Не припоминаю. Я сидела ближе всего к Леонарду и ради интереса вытянула шею, пытаясь рассмотреть кого именно в газете объявили в розыск. Даже шедевральный пудинг нашего повара не смог убить эту тягу, зародившуюся из-за пропасть между обитателями королевского замка и простыми подданными. Но со страницы на меня смотрел абсолютно невзрачный мужчина с пугающе равнодушным взглядом. — Коротышка, объявившийся лет шесть назад. Кажется, как-то раз Даллис Закклай назвал его сильнейшим воином человечества. Сильнейший воин человечества стоял в нескольких метрах от меня так, что я с легкостью могла разглядеть его затылок. Мир вокруг схлопнулся от одной мысли, что с человеком, причастным к краху моей семьи, мне приходилось сейчас разделять воздух. Я чувствовала, как колени вот-вот подведут ноги и меня опрокинет на землю. — Гела! — воскликнул кто-то позади голосом Чарис, но я не смогла обернуться. Продолжала смотреть, даже когда Чарис обняла меня со спины. Я обмякла, вновь теряя возможность ориентироваться в пространстве. — Святая Роза, — зашептала служанка мне на ухо. — Да вы вся горите, госпожа. Да, я горела. Но не из-за болезни. Горела от осознания того, что капитан Леви как будто почувствовал мой взгляд и обернулся. Из-за расстояния рассмотреть было сложно, но я узнала его. И я была уверена, что он смотрел в мои глаза. Будь ты проклят, капитан. Будь проклят человек, отобравший все. Отобравший всю мою жизнь.