Окровавленная линейка

Дом Швагенвагенсов всегда отдавал холодом и серьёзностью. Будто серьёзная, продолжительная мелодия скрипки пропитана в этих крепких, богатых стенах. Лидия- старшая дочь Густава и Мэри, впервые держит на руках родившегося три месяца назад Себастьяна. Родился он совсем светленьким! Пушок блондинистых волос уже появился на маленькой головке, а большие, светло- голубые глазки, в которых видно, как в хорошо начищенном зеркале, отражения, смотрят так добродушно и мило, что Лидия, прикрыв рот одной рукой, шепчет сама себе: —он как ангел... Наш малыш Себастьян...- действительно, маленький Швагенвагенс напоминал солнечного ребёнка: лучи падали на его белоснежную кожу и добрые, светлые глазки, делая их ещё более глубокими и голубыми. Словно чистое, бескрайнее небо, заключённое в детских очах. —Лидия, ты его уронишь!- негромко, чтоб не напугать будущего музыканта, сделала замечание стройная Мэри. Фыркнув аккуратным носиком и протянув закутанного в пеленку брата, Лидия продолжала наблюдать за ним. Сложно было отвести взор от такой Маленькой прелести! А Мэри... Ох, она казалась такой хрупкой и маленькой, что при порыве ветра, её, казалось, унесёт! Даже это невзрачное платье идеально подчеркнуло её тонкую талию и узкие, худенькие плечики. Какая же она робкая, кроткая, лёгкая и красивая... Себастьян быстро рос, как и его неотразимая, наследственная красота. В пять лет он впервые сел за рояль, такой большой и так тонко звучащий! Клавиши были в разы больше маленьких, но для своего возраста длинных детских пальчиков, но это не мешало малютке- музыканту верно сыграть аккорды. —до мажор!- чётко произносил мужской голос, воспроизводя гулкое эхо в практически пустой комнате. Детские пальчики быстро находили нужную клавишу и нажимали на неё. —фа мажор!- и вновь чистый звук огромного пианино. —ре минор!- торжественный гимн мажора сменялся на скорбный марш минора. Аккорды усложнялись, воспроизведение звуков становилось медленнее, а звук был менее чёток и чист. —ладно, хватит на сегодня. Запомни, Себастьян, это ми мажор,- Густав нажал на нужные клавиши. —а это ми минор!- взрослые тощие пальцы вновь нашли нужные клавиши. Малыш робко кивнул, дабы показывая, что запомнил расположение аккордов. Спустя год, отец познакомил сына с другим инструментом, струнным. Скрипка... Как же грациозно она выглядела, и как благолепно звучала в руках отца! Как часто менял своё расположение длинный смычок, создавая по настоящему чарующие звуки. Как худощавые пальцы "бегали" по тонким струнам инструмента, помогая музыке становится всё более и более прекрасной. —эта скрипка принадлежала моему деду, затем отцу. Отец доверил её мне, каждый день усердно обучая меня музыке. Сегодня я завещаю этот инструмент тебе, и сегодняшнего дня обучаю тебя игре на ней. Эти слова на слух казались такими счастливыми, ведь один только звук этой скрипки, одна только нота заставляла юного виртуоза застыть на месте, заколдованного звучанием. Но не мог он даже и представить, как же тяжело ему достанется достижение хоть какого-то результата. За полгода обучения игры на скрипке мальчик получил свыше 50 жестоких ударов линейкой со всего размаху отцовской руки. И никто, абсолютно никто не мог перечить отцу, оттолкнуть его прочь от сына и закричать "прекрати его бить!". Жестокость отца всё больше отталкивала и пугала Густава. Совсем не так он представлял себе обучение музыке. —соль мажор!- невинно фальшиво сыграна нота. Удар линейкой. Неверный ответ на вопрос-удар линейкой. И так каждый чёртов день. —Густав, у него кровь!- кричала однажды мать, завидев окровавленную тонкую руку сына. —папа, а ты не видел...- зашла однажды Лидия, не предполагая о том, что сейчас чувствует её брат. И так, скованный мучениями и ударами, шли года. Себастьяну недавно стукнул 15-ый год. День рождение, он, конечно, не отмечал, и не смел даже спросить у отца про него. Опять занятия музыкой. Опять удары по руке. Но на этот раз, Густав чрезмерно переборщил. Хлестал он долго, около трёх минут, совсем беспрерывно, и бил с особой силой. Ручейки алой крови быстро текли из руки, капая на пол, и капельками свисая с тонкой руки. Стоять на этот раз совсем сил не было: юноша упал на пол, шипя и сжимая руку, заставляя кровь капать на пол. И это был первый случай, заставивший отца испугаться и отшатнуться прочь, при помощи трясущийся руки положить окрававленную линейку на пианино, и расшириться мелкие зрачки. Нет, это не конечное осознание содеянного, а лишь воспоминания и случайно упавший взор на свои побелевшие от времени шрамы, которые с особой жестокостью когда-то наносил отец Густава. Эта тонкая, страдающая рука, эти слёзы, падающие, как и алые капли, на холодный пол, эта поза жалости и боли, эти очи, что зажмурились невероятно крепко, и, главное, человек, сейчас испытывающий такие муки. И почему же? Потому что он "бездарность", которая не может ответить на элементарные вопросы? Нет. Потому что Густав действительно не прав. И хоть сейчас, хоть и такой ценой, хоть и на дурацкий отрезок времени, но он это понял. —Рофт! Неси перекись и бинт, живо! С гордо поднятой головой Рофт уже через полминуты стоял возле старшего Швагенвагенса, держа на подносе баночку перекиси и тонкий бинт. —мисье, я должен помочь вам. —нет! Я сам!- Густав грубо выхватил нужное из рук слуги, а тот, в свою очередь, вскоре удалился. Быстрыми шагами Швагенвагенс подошёл к измученному сыну, и присел рядом с ним, взяв руку с кровоточащей раной. Себастьян, несмотря на огромнейший страх перед отцом, пытался отдёрнуть руку, но ничего не вышло. —не нужно, Себастьян. Я сам всё сделаю,- лицо потеряло выражение зла, а нос выпрямился. Взгляд стал более чистым, а руки не сжимали с бешеной силой руку сына. Отвернувшийся Себастьян не сразу заметил, что отец обнял его. Так просто, легко, взял и обнял... —глупыш, как же ты меня напугал... —он действительно так сделал?-спрашивала озадаченная ситуацей Лидия. —да, Лидия, он действительно меня обнял.