Он больше не мог ждать [AGATBOOK]

Передо мной портрет

Мужчины средних лет

Когда он чокается с зеркалом

Оно кричит в ответ

Скажи мне, если не секрет

Чего ты ждёшь?

      — Стоп, снято! — крикнул режиссёр и довольно выдохнул. Самая эмоциональная сцена была снята и вышла слишком хорошо, чтобы довольствоваться результатом одному. Операторы бегали возле камер, чтобы проверить технику на готовность; ассистенты заполнили съемочную площадку, чтобы даже актёры массовки остались довольны, а звёзды, исполняющие главные роли, уже собирались разъезжаться по домам.       Фильм «До рассвета» был создан ради участия в нём Арсения Попова, и актёр оправдал все возложенные на него ожидания. Трогательные сцены были отыграны настолько правдоподобно, что режиссёр вскочил со своего места и побежал догонять звезду фильма.       — Арс! — кричал он удаляющейся тёмной макушке. — Арсений, подожди!       Актёр обернулся. Глаза режиссёра горели искренним пламенем азарта, и Арсений тут же заинтересовался, что же так взбудоражило обычно спокойного и задумчивого постановщика. Тот грузно, переходя то с шага на бег, то наоборот, стремительно направлялся к главной звезде.       — Это было просто восхитительно! — задыхаясь, начал он, ещё не успев даже подойти. — Ты был так безнадёжно прекрасен, что сцена заиграла мрачными оттенками этой безлунной ночи… — режиссёр задыхался от искреннего возбуждения, а Арсений незаметно ухмыльнулся, радуясь, что не зря он пропустил все эмоции через себя. Не зря взял на себя всю боль и душевные терзания главного героя.       В сцене он ощутил, что потерял себя настоящего и остался только Виктор с проблемами в семье, со старой машиной и сумасшедшей девушкой, которая никак не хотела от него отстать. Выход из образа занял несколько минут. Арсению ещё некоторое время пришлось осознавать, что это чужая жизнь. Доказывать самому себе, что он другой человек и что у него собственные проблемы ещё похлеще, чем у лирического героя. Если Виктор имел шанс на спасение, то Арсений не видел его в собственной жизни. Всё, что ему оставалось, — вернуться в пустую квартиру и ждать любого повода сбора четвёрки импровизаторов, чтобы увидеться с единственным смыслом существования на бренной земле. Чтобы насладиться его заразительным смехом, чтобы полюбоваться искрами свежеогранённого изумруда в любимых тайно глазах, чтобы хоть раз специально коснуться его кремово-розовой кожи.       — Арсений, ты вообще слушаешь меня? — громче прежнего спросил постановщик и грузно положил руку на плечо актёра.       — Да-да, конечно, — стушевался он.       — Ну так что, хочешь? — с тем же азартом в глазах спрашивал режиссёр, но Арсений потерял суть монолога.       — Что хочу?       — Ну песню послушать, которая будет играть во время проигрыша сцены.       — А, да, конечно, — тут же согласился Арсений, а постановщик с довольным выражением лица запустил трек.

Горячие, как воск

Холодные, как ртуть

Мы поменяемся местами

С тобой когда-нибудь

Скажи мне, только не забудь

Чего ты ждёшь?

      Арсений слушал простенький мотив и вслушивался в слова. Каждая спетая строчка отдавалась гулкой болью, которая столько лет жила в его сердце, а последняя фраза в каждом куплете отдавалась тяжёлым волнующим набатом в сердце.       Чего ты ждёшь?       — Георгий Станиславович, я опаздываю, — резко сказал Арсений и сорвался с места, боясь потерять то самое чувство. Опасаясь, что строки песни отпустят из железного капкана сердце и он не сделает то, на что решился.       — Арсений, ты куда? — удивлённо кричал вслед режиссёр, но Арсений больше ничего и никого не слышал. В голове засела лишь одна единственная строка, которая отбивала свой ритм, которая руководила всеми движениями послушного тела, которая заставила купить билет на ближайший сапсан и поехать в Москву.       Сердце стучало в горле, а под сиденьем в такт стучали рельсы. Арсений прикрыл глаза и пытался снова и снова воспроизводить в голове ту самую песню, которая сейчас руководила его чувствами. Что-то безумное, безудержное рвалось наружу. Самое сокровенное и потаённое стремилось показаться всему миру, но Арсений, стиснув до боли зубы, ехал молча, стараясь сохранить состояние вдохновения и решимости. Он больше не мог ждать.

Мы некто и никто

И мыслей Шапито

И всё стоит в прихожей вешалка

На вешалке — пальто

Скажи мне, я же всё о том

Чего ты ждёшь?

      Ленинградский вокзал встретил гудящей надоедливой толпой. Даже без большого чемодана с одеждой Арсения умудрялись толкать и задевать спешащие прохожие, но он этого не замечал. Мужчина дрожащими пальцами искал нужный контакт и, выдохнув в крайний раз, решительно нажал на звонок.       Гудки казались тягуче длинными. Тишина в телефоне — просто невыносимой. Руку, как и всё тело, потряхивало от резкого озноба. Арсений боялся, что сбросит звонок, что не дозвонится, что не сможет сказать и слова.       — Привет, Арс, — радостно и одновременно удивлённо ответили на том конце провода. — Как съёмки?       — Антон, я в Москве. Есть дело, которое нужно обсудить лично, — сухо сказал Арсений, но внутри расползалась льдисто-голубая гудящая тревога.       — Эээ… У тебя всё в порядке? Мне приехать к тебе? Я на Мосфильме, закончу буквально через полчаса, если не задержат, — голос звучал взволнованно, но Арсений этого не замечал. Он лишь радовался, что увидит его раньше обычного, коснётся его совсем скоро. Кончики пальцев зазудели от предвкушения.       — Не торопись. Я приду на съёмочную площадку. Сейчас позвоню в студию, чтобы выписали пропуск, — каждое слово давалось с тяжёлым придыханием и оставалось надеяться, что Антон не услышит этого. Не запереживает раньше времени.       — Ладно, Арс. Жду тебя, — тихо согласился собеседник и положил трубку.       Арсений не успел прочувствовать холодный ноябрьский ветер, как уже сел в такси и отправился на съемочную площадку. Если бы он видел себя со стороны, то ужаснулся. И без того неестественно светлая кожа побледнела, как лунный камень, а напряжённый взгляд был холоднее ледяной бури.       Шторм в душе не давал сосредоточиться на происходящем вокруг. Как сквозь мглу, Арсений вышел из такси, забрал выписанный пропуск, прошёл по малознакомому тёмному коридору в поисках гримёрки Антона Шастуна.       Арсений распахнул дверь, на которой висела табличка с нужным именем и фамилией, и замер, разглядывая раскрасневшегося от света софитов давнего друга. Туман растворился, забирая с собой все тусклые краски и оставляя яркие оттенки кружащих эмоций: безнадёжного лимонно-жёлтого и взволнованного нефритово-зелёного.       Антон уже стоял у высокой вешалки, на которой висел плащ цвета пролитого бренди. В беспокойном взгляде было что-то неуловимое: то ли радость встречи, то ли нечто большее. Арсений закрыл за собой дверь и окунул их в напряжённое уединение. Кто-то должен был начать разговор, но почему-то именно сейчас все слова закончились.

И кофе по утрам

И писем больше нет

Мы заживём с тобой, как раны

Забудем этот бред

Скажи мне, мы же тет-а-тет

Чего ты ждёшь?

      Арсений ехал в Москву с полной уверенностью, что спустя семь лет он, наконец, готов признаться в своих чувствах. Но сейчас, стоя перед Антоном и смотря в его обеспокоенные глаза, уверенность улетучилась. Вдохновение и адреналин, которые зарядили Арсения на такой необдуманный шаг, выветрились, и осталась лишь чёрная, как смоль, тень цвета потерянных желаний и упущенных возможностей.       Антон, такой родной и любимый, стоял прямо перед ним. В любой миг он мог признаться в своих чувствах, но пергаментно-белая безнадёжность, как тяжёлое покрывало, окутала Арсения и не давала сказать ни слова.       Он вспомнил, почему не решался на этот шаг столько лет. Вспомнил, чего может лишиться, если признается. Вспомнил, что счастье Антона — единственное, что ему нужно. Арсений не хотел быть обузой со своими невзаимными чувствами, якорем, который потянет на дно всю команду импровизаторов.       — Арс, — тихо и слишком нежно позвал Антон, за что сам себя пожурил. — Что случилось? На тебе лица нет.       Арсений часто заморгал и вышел из оцепенения. Он понял, как же ужасно глупо сейчас выглядел. Он сорвался со съёмок в Питере, чтобы что? Чтобы сказать, что любит? Сказать, что свой день он начинает и заканчивает мыслями об Антоне? Нет. Не то.       Он приехал, чтобы сломать их нормальное общение. Разрушить тёплую дружбу, которую они столько лет выстраивали. Уничтожить будущее.       — Всё в порядке. Мы одни. Чего ты ждёшь? — Антон положил тёплую ладонь на Арсов локоть и мягко повёл на маленький диванчик в углу гримёрки.

Живёшь без берегов

Без музыки и слов

И стал до неба путь короче

И твёрже стала кровь

Скажи мне, это же любовь

Чего ты ждёшь?

      Арсений смотрел в зелёные глаза и понимал, что утопает. Антон был его личной мавкой, которая заманивала в болотные топи, из которых больше не было выхода. Только тягучая трясина, в которую ты погружаешься, даже не предпринимая попыток во имя спасения. Арсений не хотел спасаться. Он был готов глотать лёгкими мутную воду, лишь бы быть рядом, лишь бы его продолжали манить.       Арсений разучился дышать воздухом. Разучился жить без Антона. Только с ним он чувствовал себя полноценным, завершённым, наполненным. Каждый раз, возвращаясь в Питер после длительного времени, проведённого с ним, Арсений медленно и мучительно умирал.       Арсений устал переживать это каждый грёбаный раз. Не хотел приезжать в пустую квартиру, где его ждала лишь мышь в холодильнике, которая повесилась от безнадёжности своего положения. Надо было всего лишь сделать вдох, и на выдохе в нужном порядке сложить губы, и пошевелить языком. Вроде не сложно, но мучительно болезненно. Особенно, когда Антон смотрел с таким честным волнением и неподдельным страхом за друга. Вдох. — Я люблю тебя. Вот и выдох.

И если нет оков

И к чёрту якоря

Так покажи в календаре мне

День, прожитый не зря

Скажи мне, в листьях ноября

Чего ты ждёшь?

             Антон замер, а вместе с ним и взволнованные искры в его глазах. Арсений пытался разглядеть ответ во взгляде, но всё, что ему оставалось — отчаянно барахтаться, пытаясь вынырнуть из заводи, чтобы глотнуть свежего воздуха.       — Арсений, это шутка? — нервно спросил Антон и начал крутить кольца на пальцах.       — Нет. Я люблю тебя. И это абсолютно по-настоящему, — ответил Арсений, а сам чувствовал, что сердце ещё мгновение промедления не выдержит. Просто остановится раз и навсегда.       Не потребовалось даже мгновения, чтобы Арсений ощутил на своих губах сухие, потрескавшиеся, но такие желанные губы Антона. Больше не существовало ничего, кроме поцелуя со вкусом одиноких ночей и сбывшихся снов.       — Почему же ты так долго ждал?