Не забывается

Это происходит так часто, что не сосчитать, какой это раз. Оглушительно воет сирена воздушной тревоги, над головой шумят вражеские самолёты, а Шура вместе с толпой спешит в бомбоубежище, превозмогая боль во всем теле. Но в этот раз все по другому. Что-то идёт не так как обычно. Тревога стоит комом в горле и не даёт вдохнуть. Ленинград вдруг замирает посреди улицы и кристально ясно понимает: он не успеет. До убежища слишком далеко, а шум моторов ощущается слишком близким. Предательское «слишком» выбивает шестерёнки из привычного хода событий. Шура ударяется острыми лопатками о стену, садится, зажмуривает глаза и прижимается всем телом, сливаясь с грубым бетоном. Молиться в Советском союзе запрещено, но иногда очень-очень хочется. Сердце невыносимо громко стучит в груди. Когда Невский открывает глаза, он натыкается взглядом на серое небо, потом переводит взгляд на руки, не понимая, где он и что произошло. Тело его впервые за несколько месяцев чистое и белое, и он вдруг ощущает в себе слабый лучик надежды, что всё это был дурной сон, и никакой войны нет, и в Зимнем дворце его ждут Романовы... да через тонкий пергамент кожи все вены и кости проступают, да вздымаются ребра, слишком выступающие, да на груди два шрама от пуль, которые он получил от двух самых близких ему людей - Миши и Кости. От предателей. По щеке стекает слеза. Ещё не раз судьба испытает его на прочность в эти самые страшные 872 дня его жизни. Но первый раз– самый страшный. Самый запоминающийся. Всё забывается со временем. И Шура перестанет дёргаться и прижиматься ко стенам от малейшего шума, и снова научится не есть еду так, будто она убежит. Но.... В семидесятых вдруг застынет, смотря на пролетающий в небе самолёт, товарищ Невский, и будет курить сигарету за сигаретой, сидя на балконе в панельке, пытаясь сгладить вдруг остро выступившие углы воспоминаний. В восьмидесятых вскочит от кошмара Ленинград, и, забыв про сон, будет сидеть на кухне в обнимку с бутылкой водки всю ночь, задёрнув шторы и поставив на видное место хлебницу. В девяностых Шура Думский, загнанно дыша, вдруг замрёт посреди танцпола, и в грязном туалете вколет в вену трясущимися руками очередную дозу героина, чтобы больше не помнить. И даже в двадцать первом веке ничего не изменится. Уже Романов Александр всё также вдруг вспомнит, и будет с бешено бьющимся сердцем рыдать в объятьях Москвы, до красных пятен жмуря глаза. Потому что такое не забывается. Потому что все попытки спрятаться в итоге бесполезны. И, в случайный день любого года, Саша, в независимости от фамилии, вдруг вновь ощущает лишь былые страх и безысходность. И не способа справиться.