Время не лечит

Время всегда текло быстро, когда не надо. Время будет заставлять тебя думать о том, что оно реально лечит. Может раньше лечило все детские обиды на друзей, содранные асфальтом коленки и первые плохие оценки в дневнике. Только став старше понимаешь, что время всё усугубляет, вынуждает думать о будущем, ведь прошлое уже прошло. Только время гонит из настоящего, оставляя его как воспоминание. И время реально шло. Быстро, без передышки, оставляя шрамы в голове, как пережиток этого прошлого, от которых не избавится. Глубокие раны, что кровоточили, когда о них вспоминали. Всегда после дня следовала ночь, а после ночи — день. А после прошлого всегда следовало настоящее. Холодные ладони всегда грелись на чужой шее, что всегда была горячей, а ледяные губы согревались на чужих. Там, где нет никого. Там, где свет будет проникать только тогда, когда нужно. Жестокая зима избивала тело мурашками, что проходились по бледной коже, заставляя волосы на руках встать дыбом. Зима заставляла сжимать пальцы ног, находясь в тёплых ботинках. Тёплый, связанный бабушкой, шарф остался висеть на вешалке дома, лишь исподлобья иногда бросая на него взгляд. Бордовый, скорее даже красный, что можно разглядеть издалека. Они ещё дети, играя в снежки без перчаток, лепя ладонями неровные шары. Их капюшоны уже давно завалены снегом, а чёрные штаны уже давно мокрые. Морозное лицо обдувалось ветром, покалывая щёки и нос. Руки, давно не бывавшие в тепле, не ощущались вовсе. Пальцы лишь изредка подрагивали, ожидая неловкий выдох горячего воздуха изо рта. Перебирая кнопки они заходили в подъезд, где сразу же грелись у батареи. Их шапки давно забылись в снегу, а в ботинках лужа. Смеясь они смотрели друг на друга, чувствуя влажный мех с пуховика около их шеи. И даже если в подъезде холодно, им тепло, нервно держась за руки, переплетая ещё холодные пальцы. На дворе солнце светило и птички пели, а с кухни доносились звуки чайника и кружек, что заплесневели из-за невыпитого Вовой маминого компота. Уже весна, когда всё отмирало, начинало снова жить. Только холод до сих пор морозил ступни, когда отопление уже отключили. Тёплый напиток и пара конфет всегда их согревали, находясь под тёплым пледом. Весенние последние каникулы, когда вроде уже скоро лето, но учиться надо. Когда пока холодно снаружи, но внутри тепло. Когда знаешь, что не замёрзнешь, приходя к нему домой, в объятиях. Гололёд уже растаял, а на деревьях появлялись первые листочки. Ещё голые деревья, но сознание греют прилетевшие утки, что плавают в холодных водоёмах и светло-зелёная трава, что прорезалась из недавно отмершей почвы. Улыбка на лицах прохожих тоже заставляла улыбнуться, тащась в школу с парнишкой под рукой. В одной руке — рука, а в другой — сменка. Растрепанные волосы и неумытые лица освещали дорогу, ведь они знали, что встретятся после. Разъединяя руки около входа, прощались, но взгляд всегда цеплялся друг за друга в общем школьном коридоре. Учебники летели в мусорку, когда последний звонок сообщает о каникулах. Толпа подростков сбивали всё с пути, чтобы на улице послать школу куда подальше. Светлая улыбка выделялась, когда видела радостного парня, бегущего в крепкие объятия. У них теперь всё лето впереди. Рюкзаки сброшены в одну кучу, мокрый речной песок щекочет ступни. Прохладная вода разлеталась брызгами на Вову, что так и не мог зайти в неё. На что Рубен лишь толкал того, смотря, как тот с грохотом падал, при этом неразборчиво крича. Он плавать не умел, от этого вода в ушах пугала больше, чем надо было. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, чуть прикрыв глаза. Можно было с лёгкостью почувствовать ногами заросшее дно. Но глаза лишь со страхом оглядывались по сторонам, ища знакомую макушку. Неожиданная рука тянула парня вниз, утягивая вглубь и резко отпускала, разрешая всплыть и вздохнуть. — Ха, испугался? — таращился Рубен, поправляя волосы и схватывая подзатыльник по рукам. Он не обижался, дуя губы, чтобы больше так не делал. Чужая мокрая щека, что казалась недавно холодной, была тепла, как только к ней прижались лбом, пытаясь погладить. Волосы уже нагрелись, указывая на палящее солнце. И так же с брызгами они выходили на берег, сваливая друг друга на горячий неровный песок, целуя синие губы с улыбкой. Июнь обжигал солнцем, которое оставляло неровный загар у плеч и локтей. Лишь тёмный лес казался спасением, когда они попадали в тень под деревом. Протоптанные тропинки и шишки повсюду всегда отдавали спокойствием, а густые кусты всегда отдавали страхом, когда оттуда выскакивал парень с ветками в руках, чуть ли не влетая в Вову. Ветки теперь напоминали силуэт травы, что кое-как подходили под название «цветы». Он испуганно таращился на грязные чужие руки и неплохой букет, который собирали, как казалось, с любовью. Беря копну травы в руки и пройдя несколько шагов он замечал букашку, что быстро переползла на ладонь и также быстро была скинута вместе с букетом. Именно этот случай всегда Рубен припоминал, когда тот дулся на него. Он давно простил, но проходя мимо кустов всегда шутливо предлагал букет из травы, уверяя, что жутких букашек там не будет. А ведь они были. У Вовы всегда был в комнате беспорядок. Стол завален абы чем, покрываясь толстым слоем пыли. Прошлогодние тетрадки и словари по испанскому терялись в ненужном мусоре где-то с краю, что их найти невозможно. — Ну Вова! У меня завтра тест, где мне свою тетрадку найти в этом хламе? — жаловался парень, скидывая вещи на пол, осматривая стол. — На полке поищи, ты же её тут оставлял, — разгребая немытые тарелки и школьные рисунки Вова точно знал, что очень важная тетрадка в зелёной обложке должна быть где-то здесь, около выдвижного ящика, — я не виноват, что ты растеряша! — Кто бы говорил. Она оказывается за тумбой, около спрятанных конфетных обёртках, чуть пожелтевшая и согнутая по углам. На дворе конец июля, когда решалась судьба Рубена, сможет ли он поехать в Испанию. И может Вова был рад, что тот сможет многого достичь благодаря этой поездке, но сердце тогда сжималось, понимая безысходность ситуации. Тёплые руки касались чужих щёк, шепча: «Я тебя не брошу». И он верил, хватая чужие щёки в ответ. Август не давал парням насладится последним месяцем лета проливным дождём, что не прекращался уже неделю. Но выходя на улицу в одной футболке и протёртых шортах им было всё равно, мчась по лужам к друг другу. Под деревом, за продуктовым магазином обнимались, хватаясь за холодные лопатки, сжимая в ещё тёплых руках. Рубен ничего не говорил, лишь грустно улыбался в шею. А Вова говорил о школе и о том, как в этом году подорожали белые рубашки. Дождь всё лил и лил, но холодные лопатки помнили тепло ладоней, что выжимали лишнюю влагу с футболок. Вова никогда слова любви не говорил, лишь ловил шёпот нежных губ около ушей и так же улыбался. В сентябре Рубен в школу не вернулся, не говоря об этом никому. А Вова ждал у входа утром, грея руки в холодных карманах. И эта рана всегда кровоточила, не хотела заживать. Время никогда не лечило, оставляя новые шрамы воспоминаний. Вова всегда видел в толпе его, ещё не замученного жизней, Рубена. По детски улыбаясь он уходил, снова разрезая, казалась уже заживший шрам.