Право не просыпаться

Слух улавливает какой-то шум, и Тачихара медленно открывает глаза. Голова раскалывается, и, коснувшись лба ладонью, он обнаруживает следы крови. Вокруг серый полумрак. Он не сразу понимает, что сидит на полу, спиной ощущая холодную шершавую стену. Впереди ржавые решётки, обступающие с трёх сторон. Он в тюремной камере? Слишком паршивой, словно находящейся в чьём-то подвале, — свет едва пробивается из узкого горизонтального проёма под самым потолком, а где-то рядом монотонно капает вода, тяжёлым гулом отдаваясь в мозгу. Мичидзо оглядывает заляпанные кровью руки и порванный воротник куртки. С трудом успевает подняться, держась за стену. По спине тут же бежит дрожь, когда он слышит чьи-то шаги и едва сфокусировавшимся взглядом опознаёт фигуру, отделившуюся от тьмы возле противоположной стены, вне его ржавой клетки. — Здравствуй, Тачихара-кун. Отвратительно ласковый голос заставляет застыть на месте, судорожно вспоминая. Точно, он слышал его совсем недавно — этим же голосом его окликнули, прежде чем ударить по голове, когда он пытался открыть сейф в одном из главных хранилищ государственного банка. Это должно было стать самым крупным делом после множества мелких краж, и он думал, что всё рассчитал, готовясь несколько недель, но кое-что всё-таки не учёл. Его. Человек, выходящий ему навстречу из темноты, мягко улыбается, и что-то в этой улыбке вызывает ощущение жуткого и неестественного. Его глаза плотно закрыты, кончики светлых волос окрашены точно кровью, и Мичидзо инстинктивно прижимается спиной к стене, неосознанно представляя, что это могла бы быть его кровь. В памяти вспыхивают оглушающие взмахи меча, вспоровшего грудные клетки двум его подельникам, пока он, держась за ушибленную голову, пытался соориентироваться и метнуть в нападашего ножом. Но нож прошёл сквозь его тело, как сквозь песок, и в ту же секунду его снова ударили — на этот раз сапогом в живот, отчего он отлетел к стене. Затем схватили за горло, и он увидел вблизи его лицо — с этой пугающей улыбкой и неподвижно сомкнутыми веками. Так близко, что почувствовал его дыхание, услышал голос, въевшийся в ушные раковины, словно змеиный шёпот. — Попался, Тачихара-кун. Теперь этот человек стоял напротив него, по ту сторону решётки, с той же улыбкой, пугающей до дрожи. Тачихара не понимает — почему нож не смог ему навредить? И если это так, то каким образом противостоять ему? Даже если прямо сейчас он сможет легко открыть запертую клетку, то что ему делать дальше? Мысли судорожно скачут, как и сбившееся дыхание, и мужчина напротив, словно считывая его мысли, с лёгкой усмешкой произносит: — Не паникуй так сильно, а то у меня уже звенит в ушах. Он подходит вплотную к решётке, продолжая улыбаться. — Знаешь, почему ты здесь? Мичидзо сжимает зубы, осматривая его под спадающим из-под потолка бледным лучом света. На нём наглаженный костюм с белой рубашкой и синим пиджаком, но тогда он выглядел по-другому. Мичидзо помнит красную, как кровь, военную форму. Сглатывая, хрипло произносит, не зная, что ещё сказать: — Вы из полиции? Почему вы не зачитали мне мои права? Мужчина мягко усмехается, кладя ладонь на решётку. — У тебя больше нет прав. Его довольный голос заставляет плотнее вжаться спиной в стену. Это давно перестало быть стандартным арестом, только что ему делать? Попытаться ударить, чтобы сбежать? Он понятия не имеет, где он, а тело всё ещё ломит, помня удары, и, чёрт возьми, этот человек явно не был обычным полицейским. — Пойми меня правильно, Тачихара-кун, — он вновь улыбается, плавно скользя пальцами вдоль ржавых прутьев. — Если бы я задержал тебя согласно протоколу и передал правительству, твоя жизнь бы стала чередой ужасов. Тебя заставили бы убивать, на тебе ставили бы опыты. Разве ты хочешь этого? Сочувствие, что он пытается придать голосу, нисколько не успокаивает. Мичидзо хмурится, не скрывая недоверия. — Значит, вы предложите мне что-то другое? Мужчина расплывается в ещё более пугающей улыбке. — Я позволил выбрать за тебя. Можешь только поблагодарить меня, и, поверь, у тебя теперь всегда будет такая возможность. В то же мгновение его ладонь, словно рассыпавшись на искрящиеся песчинки, проскальзывает сквозь решётку, а за ней и всё его тело оказывается внутри клетки, и Тачихара с ужасом понимает, что ему некуда отступать. Его тут же хватают за горло, как тогда, плотно сжимая, и тянут вверх, так что вздрагивающие ноги едва касаются пола, а дышать становится почти невозможно. Мичидзо шипит, хватаясь за его руку, но не может расцепить нечеловечески сильную хватку. В глазах стремительно темнеет, и он слышит довольный шёпот над самым ухом: — Так не хотелось отдавать тебя правительству, Тачихара-кун… Признаюсь, мне слишком понравилось, как ты звучишь, — он касается кожи на щеке языком, вызывая волну мерзкой дрожи. — Дай мне ещё послушать. Мичидзо сдавленно рычит, и его тут же с усмешкой отбрасывают на пол. Он закашливается, ловя ртом воздух, глаза слезятся, а в голове не остаётся ни одной мысли, кроме «бей и беги». Он судорожно приподнимается на локтях, отползая в сторону, шаря взглядом по полутёмному пространству вокруг, пытаясь найти то, чем можно обороняться. Что-то железное, ну же, но он видит только решётку и не успевает больше ничего придумать. Стальные прутья с неприятным скрипом изгибаются, тяжело ломаясь в нескольких местах, и их острые края целятся наугад, простреливая пространство внутри клетки. Тачихара на миг зажмуривается, и боясь, и надеясь, что сумел зацепить его, но встречает только смех уже совершенно с другой стороны. — О, Тачихара-кун, перестань быть таким наивным. Распахнув веки, он видит, что мужчина теперь стоит у другой стены, за изувеченной решёткой, спокойно сложив руки на груди. — Мне нравится, что ты не сдаёшься, но мне придётся либо избить тебя снова, либо дать тебе транквилизатор. Такой выбор тебя устроит? Его холодная усмешка вызывает липкую дрожь — Мичидзо чувствует себя бессильным. Что, чёрт возьми, делать? Ему не дают сделать ничего. Всего мгновение, и он чувствует болезненный укол в шею, сопровождающийся голосом, вновь объявившимся над самым ухом: — Отдохни, Тачихара-кун. И без того раскалывающаяся голова в момент тяжелеет, словно пушечное ядро. Судорога проходит по всему телу, и ни одна его часть больше не отвечает на сигналы мозга. Бледный свет, пробивающийся из-под потолка, гаснет. * Просыпаясь, Тачихара первым делом ощущает боль во всём теле, не понимая, что происходит. Он лежит на животе, прямо на бетонном полу, больно уперевшись в него щекой, в полумраке. Затёкшие руки зафиксированы за спиной. Грудь и колени горят — скорее всего, он долго пробыл в таком положении, пока не пришёл в себя. Кое-как повернувшись, он, шипя от боли, садится возле стены, промаргиваясь и пытаясь вспомнить. «Попался, Тачихара-кун» Мышцы сводит неприятной дрожью. Да, он помнит. Этот ужасный голос, старавшийся звучать дружелюбно, неправдоподобно. Помнит улыбку, с которой его держали за горло и швыряли на пол. Помнит горячий язык, касавшийся его щеки. Что, чёрт возьми… Злоба и непонимание начинают застилать рассудок, но Мичидзо пытается не поддаваться — ему нужно дышать, нужно соображать. Ему нужно выбраться. Взгляд падает на окружающую его решётку — она погнута и сломана в нескольких местах, однако те части, что он метнул внутрь клетки в тщетной попытке обороняться, были уже убраны. Задрав голову, он видит кое-где торчащие острые обломанные концы, что могли бы подойти, чтобы разрезать сдавливающую запястья пластиковую стяжку, но они слишком высоко, чтобы просто дотянуться. Сил едва хватает, но Тачихара пытается сосредоточиться и применить способность, чтобы оторвать один из прутьев и притянуть к себе, не поднимаясь с пола. Он жмурится, вкладывая все силы в мысленный сигнал, но ничего не происходит. Решётка неподвижна, и его всё больше начинает охватывать паника. Он пробует снова, чуть повернувшись, сверля взглядом и машинально двигая затёкшими пальцами, словно подзывая к себе. Ничего. Его способность не работает, и ужас подступает к горлу с новой силой. Что за дрянь ему вкололи? Он пытается встать, кое-как оперевшись о стену, но ноги почти не слушаются. Он оседает обратно на пол, в отчаянии вскрикивая. Голос сдавленным эхом разносится по помещению. Ему хочется продолжать кричать, но иссушенное горло саднит, а всё тело болит и ломит. Тяжело дыша, он предпринимает ещё одну попытку встать, чтобы, может быть, дотянуться до надломленных острых прутьев самостоятельно, но они расположены значительно выше, чем он смог бы закинуть свои связанные за спиной руки. — Сука… Он вновь оседает на пол, упираясь спиной в решётку. Взгляд судорожно мечется по тёмному пространству, едва освещенному тусклым лучом из узкой щели под самым потолком. Судя по всему, сейчас это луч уличного фонаря, а он и правда находится в чьём-то подвале. В подвале чёртова сумасшедшего, называющего себя полицейским. Мичидзо понятия не имеет, что ему нужно, кроме как мучить его, держа здесь и делая вид, что это лучше, чем то, что с ним могло бы сделать правительство. Горло сводит жаждой, и в сознании прорезается монотонный звук капающей воды — приглушённее, чем раньше, но теперь ещё более невыносимо. Тачихара поворачивается на звук, пытаясь высмотреть что-то в темноте и хоть немного размять скованные руки, но не видит ничего, кроме частокола обступающих его погнутых решёток с узкими провалами на приличной высоте, через которые он в таком состоянии, без способности, всё равно никак не сможет выбраться. — Чёрт… Он прикрывает глаза, хоть и боится поддаться всепоглощающему чувству боли, пронизывающей тело, боится сдаться, но понятия не имеет, как он должен теперь бороться, потеряв единственное, благодаря чему он выживал на улицах с тех самых пор, как сбежал из дома. И теперь он оказался здесь — из-за собственной самонадеянности, из-за того, что ранее ему всегда удавалось сбежать, обведя копов вокруг пальца. Теперь его пальцы за спиной бессильно сжимают решётку, но в них нет силы, чтобы её сломать. Он не знает, сколько проходит времени — оно будто не движется, словно всё в мире замерло, перестав существовать, сомкнувшись в грязно-сером пятне обступающей его клетки. Ему больно и тяжело дышать, из глаз то и дело неконтролируемо текут отвратительно горячие слёзы, неприятно подсыхая на щеках, и он не может их даже вытереть. В какой-то момент он, кажется, засыпает, и боль следует за ним. Он видит тёмные образы и проступающую сквозь тьму улыбку, ощущает, как сдавливают его горло, как белые тонкие змейки заползают в его ушные раковины. Он пытается закричать, но не слышит своего голоса, чувствует только монотонно пульсирующую боль, рискующую разорвать его грудную клетку. «Попался, Тачихара-кун» Глаза распахиваются, и несколько секунд мозг не может справиться с окружающей реальностью — из-под потолка слепит яркий свет, и в его обрамлении Мичидзо, с трудом промаргиваясь, видим знакомое лицо сумасшедшего, запершего его здесь. Прямо сейчас он, присев на корточки, с той же улыбкой протягивает стакан воды. Руки всё ещё болят, зафиксированные за спиной, — Тачихара так и сидит, прислонившись к решётке, и, видимо, просидел так всю ночь, погружённый в болезненный горячный сон. Голос над ним вновь пытается звучать до омерзения дружелюбно: — Ну же, я знаю, что ты ещё жив, так что открой рот. Губы вздрагивают, когда к ним подставляют стакан, и иссушенное горло с жадностью принимает жидкость. Прохлада разливается внутри, немного притупляя боль. Осушив его, Мичидзо смотрит с презрением в чужое лицо, едва слышно выплёвывая ещё не окрепшим голосом: — Отпусти меня. Звучит слишком жалко, и он сам кривится, слыша себя, в ответ получая только усмешку. Тут же его щеки мягко касаются ладонью, заставляя сильнее вжаться спиной в решётку. — Ну раз ты просишь… Почему бы тебе не попросить получше? Мичидзо сглатывает, вновь так близко видя его лицо — неподвижно опущенные ресницы вызывают особенно странное чувство чего-то жуткого и неестественного, хоть в остальном он и выглядел как обычный человек. Но, разумеется, он им не был. Мысли скачут, не зная, за что зацепиться. Первым делом Тачихара пытается вновь призвать способность, надеясь подчинить один из надломленных прутьев и, оторвав его от решётки, проткнуть им чужую голову, но металл не поддаётся, и тогда отчаяние наполняет сознание до краёв. — Чего, чёрт возьми, ты хочешь от меня? Мужчина склоняет голову с лёгкой ухмылкой, и взгляд цепляется за длинную серёжку цвета крови в его правом ухе. Приблизившись, он ведёт пальцами по щеке таким движением, каким мог бы успокаивать заплаканного ребёнка. Говорит размеренно и приглушённо, игнорируя вопрос: — Тебе было очень больно? Мне жаль, что я не смог остаться с тобой на ночь и послушать, но я могу взять тебя с собой, если ты пообещаешь не делать глупостей. Мичидзо молча смотрит в сторону, стараясь отклониться от пальцев, терзающих его щёку, от всё приближающегося к нему лица, уже чувствуя его дыхание. Что, твою мать, это должно значить? Что он попал в руки к сумасшедшему, прикрывающемуся именем закона, который на месте убил двух его подельников вместо ареста, а самого его избил, похитил и оставил обездвиженным на всю ночь. А прямо сейчас скользит пальцами за ухо и дышит в щёку, другой рукой уже касаясь его бедра. Нет, твою мать, нет— — Ну же, Тачихара-кун, ты же хочешь, чтобы я освободил тебя? Он склоняется так близко, зарываясь пальцами в волосы на затылке, оттягивая в сторону, вынуждая отклонить голову, чтобы тут же коснуться губами открытой шеи. Дыхание замирает — Мичидзо мерзко, но он физически не может его оттолкнуть, его руки скованы, он едва их чувствует, всё тело ломит, пустой желудок скручивается, а сердце бешено скачет, раздирая грудную клетку. Ему больно — больно и бесконечно мерзко ощущать чужие губы на своей шее, чужие пальцы в своих волосах, чужую ладонь, скользящую всё выше вдоль его бедра. Что он сможет сделать в таком положении, если сейчас его просто перевернут на живот и прижмут к полу? Ничего, твою мать, кроме мучительного крика и желания отключиться и прекратить своё существование, заведшее его в сраный подвал к долбанному маньяку. Но он ведь должен бороться? Он ведь— Собрав остаток воли, он сдавленно шепчет: — Освободи меня, я обещаю не делать глупостей. От его шеи отрываются, ещё раз проведя по ней языком, что вызывает отвратительную дрожь и желание содрать с себя этот участок кожи. Пальцы выскальзывают из волос и вновь оказываются на лице, беря за подбородок. — Как хорошо, — ему мягко улыбаются. — Как хорошо, что ты совсем не умеешь лгать. В то же мгновение бедро прошивает болью, и Мичидзо вскрикивает, но его губы накрывают ладонью, плотно сжимая, оставляя только мучительное мычание. — Слишком громко, Тачихара-кун. Он чувствует, как что-то острое вонзается всё глубже, и не может остановить его, не может опустить взгляд. Его рот так плотно сжимают, вдавливая затылком в решётку, что он не может даже двинуться, не свернув себе шею. Ему больно — бесконечно, невыносимо, горячо, омерзительно, ему так, чёрт возьми, хочется, чтобы всё закончилось. Свет в глазах становится слишком ярким, отдаваясь болезненными вспышками глубоко в мозгу, он чувствует вкус крови, его тошнит, внутренности горят, и реальность размывается, словно всё вокруг залило водой, словно он тонет в собственном теле. — Как хорошо. Голос шепчет что-то над самым ухом, но все слова расплываются. Игнорируя их, мозг вновь цепляется за монотонный звук капающей воды, не оставляя больше ничего. Где-то на задворках восприятия раздаются чьи-то шаги и незнакомый голос, но они слышны приглушённо, как из-под толщи волн, и Тачихара не понимает, что происходит, когда его вдруг отпускают, но что-то острое так и остаётся внутри вместе с болью, затопившей его сознание. * Яркий свет слепит глаза, когда Мичидзо, проснувшись, приподнимается на локтях, с удивление обнаруживая себя лежащим на больничной койке. Вокруг светло и чисто. В палате нет других пациентов, только мерно гудящие приборы, к которым от его тела тянутся тонкие прозрачные трубки. Коснувшись головы, он обнаруживает пластырь на лбу и неизвестные датчики, прицепленные к вискам. Глянув под одеяло, он видит перебинтованное бедро и ещё кучу датчиков и проводов по всему телу. На запястьях саднящие следы, словно они долгое время были связаны чем-то жёстким. Боль проходит волной по телу, но тут же отступает. Он хмурится, пытаясь вспомнить, что произошло. Его поймали? Память высвечивает мутные картины — хранилище банка, привычные движения пальцев, контролирующих металлическое нутро замка, заставляя сейф распахнуться. Ребята из банды, стоявшие за его спиной. Вспышка света и лязг меча, вспоровшего грудную клетку. Тачихара замирает в неизъяснимом страхе, не понимая, где начало и где конец этого воспоминания — лишь вспышка света, лишь хруст костей. Он ощущает головокружение и не может вспомнить больше ничего. Как, чёрт возьми, он оказался здесь? Дверь в палату приоткрывается, пропуская внутрь человека в белом халате, и Мичидзо с надеждой поднимает на него взгляд, ожидая, что он расскажет ему, что случилось, но что-то в груди тут же сдавливает, когда тот с улыбкой произносит, не открывая глаз: — Как самочувствие, Тачихара-кун? Он смутно чувствует, будто видел этого человека прежде — мягкая улыбка, опущенные веки, красные кончики светлых волос. Что-то в его облике кажется странным и неестественным, но он понятия не имеет, чем вызвано это чувство. Этот человек улыбается ему, садясь напротив кровати, говорит будто бы с искренним участием: — Тебе лучше? Мичидзо кивает машинально, отстранённо спрашивая: — Что произошло? Мужчина вздыхает, складывая руки на груди. — Боюсь, на тебя напали, но, к счастью, полиция вовремя успела предотвратить что-то непоправимое, — он склоняет голову, будто рассматривает через плотно сомкнутые веки. — Полагаю, теперь ты кое-что должен тому, кто тебя спас. Тачихара хмурится. — Должен? — Разумеется, у тебя есть выбор, — он улыбается, склоняясь ближе. — Можешь работать на нас или умереть. «Я позволил выбрать за тебя—» Мозг простреливает воспоминание, словно он уже слышал тот самый голос, и сердце вновь неприятно сдавливает. На лице мужчины, которого Тачихара до этой секунды принимал за врача, появляется странно удовлетворённая усмешка. Он протягивает было руку, но тут же одёргивает её, обернувшись в сторону двери. — Как же не вовремя, — он вздыхает, вставая со стула, когда дверь в палату открывается, и на пороге возникает внушительного вида седой мужчина. На его широкие плечи наброшен белый халат, из-под которого отчётливо видно красную, как кровь, военную форму. Мичидзо хмурится, открыв было рот, но не успевает. — Какого чёрта, Дзёно? Я же сказал тебе — ещё раз это повторится, и одним выговором ты не отделаешься, — голос мужчины в дверях звучит так властно, что Тачихара аж выпрямляется, сидя на койке, как по стойке смирно. Но, на удивление, в ответ звучит только усмешка: — Я лишь зашёл навестить его, капитан, я уже ухожу. — Ну конечно… Теперь колоть ему новую дозу и продлевать лечение из-за твоего визита. Мичидзо вздрагивает, понимая, что речь о нём, тотчас выпаливая: — Что? Седой мужчина окидывает его взглядом, в котором читается то ли усталость, то ли глубокое сожаление. — Ничего, пацан, просто отдыхай. Тачихара открывает было рот, желая расспросить его, но его взгляд заставляет замолчать. И что-то ещё, скребущееся где-то внутри — как воспоминание, путь к которому перегорожен. И он не знает, нужно ли к нему идти. Он провожает взглядом обоих, видя, как тот, кого назвали Дзёно, с улыбкой оборачивается, задерживаясь в дверях, пока его снова не окликают и в палату не входит медсестра, вводя что-то в стоящую у койки капельницу. Оставшись один, Мичидзо ощущает странную горечь, ложась обратно на подушку. Отголоски боли в бедре, в запястьях и внутри головы какое-то время настойчиво вспыхивают, не давая уснуть, но позже свет утихает, и он проваливается в вязкий сон, в котором слышит монотонный звук капающей воды. Всё вокруг него становится серым пятном с проступающими вертикальными полосами, похожими на ржавые прутья, что потом изгибаются и выцветают, преобразуются в белых змей, скользящих по его коже, и чей-то голос у самого уха бесконечно шепчет: «Как хорошо», пока его не прерывает другой, более низкий, с отчаянием произносящий: — Какого чёрта, Дзёно? Ты должен был просто арестовать его. Затем вновь что-то вспыхивает, и толщи воды смешиваются с кровью. Мичидзо слышит собственный крик — далёкий, надломленный, перекрываемый низким глубоким голосом: — Господи, Дзёно… Тебе повезло, что ты не убил его. Я же сказал, пацан нам нужен живым. Нам, понимаешь? А не только тебе, чёрт подери. Вздох и недолгое молчание. — Иди вызови медотряд, пока он ещё жив. Придётся хорошенько обколоть его, чтобы он не вспомнил. И бога ради, не подходи к нему до полной выписки. А может, и после. Ты меня слышал? Всё мутнеет, окончательно сливаясь в единство серой непроглядной толщи волн, вобравших в себя кровь и боль, за которой он не слышит ничьего голоса, только собственное замедленное сердцебиение, похожее на монотонный звук капающей воды. Он отсчитывает секунды, желая вырваться из мутного вязкого сна, в котором его сознание будто непрерывно сдавливали за горло. И одновременно уже с горечью понимая, что это чувство было реальным и теперь могло повториться — возможно, бесконечное число раз. Ему хотелось бы раствориться в плотно обступающей вязкой тьме, став её частью, частью того, что не существовало бы, не причиняя никому боли. И никогда больше не просыпаться.