пьяные танцы

Костя знает, как он слаб перед предложениями Романова выпить: будь то девяностые и грязный клуб где-то на окраине города или антракт и бокал шампанского в буфете Мариинки. Костя знает, как он слаб перед тем, как Саша начинает пьянеть с нескольких глотков, несмотря на всё то количество запрещённых веществ, которые Романов употреблял тридцать лет назад; как щёки покрываются очаровательным румянцем, глаза блестят озорством, будто они снова сбегают в сад посреди Сашиного урока с Московским, а очки то и дело норовят перекоситься. Костя знает, как он слаб перед пьяным Сашей, и именно из-за этой слабости ничуть не жалеет, что согласился (читать: повёлся) на предложение Романова, пусть в домашней атмосфере и только вдвоём, но отпраздновать свой юбилей. И вечер, в целом, действительно прошёл достаточно уютно: за совместным приготовлением довольно скромного ужина, душевными разговорами, в которых нет места работе, и самой трапезой. Вскоре, общими усилиями расправившись с грязной посудой, они перебрались в гостиную с бутылкой вина, а потом ещё с двумя. Когда стрелка часов переваливала за два часа ночи, а Романов допивал свой последний бокал, закинув ноги на кофейный столик, Уралов подумал о всей интимности момента: свет включить они так и не удосужились, и единственными источниками освещения были фонари за окном, фары редко проезжающих машин и луна, ярко горевшая посреди чёрного неба. Когда чужая рука почти невесомо коснулась его ладони, Костя понял, что уже какое-то время беззастенчиво рассматривает своего друга, но вернув взгляд на лицо собеседника, столкнулся с другим, серым и туманным. Бокал давно стоял на всё том же столике в опасной близости к ступням, а пальцы были переплетены. — Пойдём потанцуем? — Тихо спросил Романов, крепче сжимая ладонь. — У нас нет музыки. — Еле слышно произнёс Костя, но встал, словно загипнотизированный моментом. Шаг за шагом, поворот за поворотом, они кружили по тёмной комнате, стараясь не споткнуться и случайно не снести мебель, вслушиваясь в аккорды, понятные только им. Когда воображаемая музыка сошла на нет, Саша счастливо рассмеялся: — Всё-таки навыки не пропьёшь. Костя на это лишь согласно кивнул. Слова тонули в поцелуях и почти невинных касаниях, а они сами пытались зацепиться за рассыпающиеся рамки дозволенного, чтобы не пойти на дно. И пошли бы, но где-то между тяжёлыми вздохами Уралов расслышал «прости». Костя знает, что он чертовски слаб перед пьяным Сашей, но он так сильно не хотел, чтобы тот настолько быстро протрезвел. Солнце едва стало виднеться над горизонтом. — Прости, Кость. — Снова повторил Романов, утыкаясь лбом в чужое плечо. — Я ни в чём тебя не обвиняю. — Ответил Уралов и заторможенно провёл рукой по каштановым волосам. — Я знаю, но нам обоим стоит об этом забыть. — Саша запнулся. — Ведь Миша, он… Ах, да, Миша. Костя никогда не сможет понять эти странные игры между Сашей и Московским. Будь он на месте Романова, ни то, чтобы не стал иметь с ним близкие отношения, в целом никогда бы не простил ему двадцатый век, но Уралов не лицемер, поэтому на месте Романова он бы и его, Костю, не простил. Но хорошо, что он не на месте Романова, ведь иначе бы Костя никак не смог вот так обнимать и успокаивать, к превеликому сожалению, не его, а чье-то уже понемногу трезвеющее счастье. «В моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только мне.» — сказал бы Саша, если бы мог. Но Уралов только думает о том, что не хочет забывать эту ночь, даже если Костя слишком слаб перед пьяным Сашей. (Петербург в целом одна сплошная слабость Кости, но мы никому об этом не скажем).