Взмахом любящей руки

      Звучала чудеснейшая музыка. Сегодня оркестр играл особенно волшебно, даже сказочно, и милые переливы девичьего французского расплывались в этом волшебстве как яркая краска, вылитая на озёрную гладь.       – Oh, mon cher ami, si c'est juste un rêve, pourquoi suis-je si anxieux?       Голоса звучали всё реже – время было очень позднее, и при тепле и празднике свечей остались только кутёжники и сияющие звёзды вечеров. С разных сторон был то неловкий смех, то откровенный хохот, или светский, немного несвязный от выпитых бокалов, разговор. Одинокий молодой человек, искренно и как-то по-детски чисто улыбаясь, наблюдал за этими людьми и был безмерно рад пребывать в их компании. За вечер он наболтался достаточно, и сейчас молчал сам с собой, и в целом никому не был интересен, и это его очень успокаивало. Он уже которую минуту устало накручивал прядь волос на палец, отчего она вилась больше, чем сама по себе. Но нужно было вернуться в свои покои. Безделье в кругу рассеянных голосов и музыки становилось утомительным.       Минуя пару приглашённых, молодой человек очень легко, не ощущая ни ног, ни земли, взошёл по ступеням и очень скоро приблизился к двери. Открылась она совершенно невесомо, не издав ни единого звука, и показалась даже легче пера. Но когда Александр её закрыл, замок характерно щёлкнул, отдавшись секундным эхо.       Он обернулся.       – Господи! Напугал. Bonsoir, Michel.       Но Michel молчал и прятал руки за спиной. Он был угрюм и страшен. Бледен, как смерть, истощён, как бездомный голодающий пёс. Божеский вид ему сохранили только белоснежная рубашка и чёрные штаны. Он был бос. Он смотрел исподлобья через пряди рассыпавшихся волос.       – Буду честен, мне немного не по себе...       Сердце сжалось в груди и потянуло за собой целую цепочку органов и нервов. Закололо в животе. В комнате резко похолодало.       Саша ступил ближе к угрюмому другу и попытался заглянуть ему в глаза.       – Что случилось?       Враждебный красный огонь полыхнул в очах Михаила, он выхватил саблю и замахнулся для удара.       – МИША!       Александр распахнул глаза, осознал случившееся и вдруг вскочил, хватаясь за шею. Всё это произошло в какие-то доли секунды. От резкого вдоха он закашлялся. И без того красные и уставшие глаза налились пущей краснотой и горячими слезами.       – Саша! Да что ж с тобой такое?       Михаил поспешно оставил кружку с чем-то горячим на тумбе и ринулся к больному. Задыхаться он уже перестал, но был дьявольски напуган и так и держался за горячую шею холодными ладонями.       Форточка была отворена. На стекле оставила свой игривый отпечаток изморозь. Сказочные завитки напоминали траекторию взмаха сабли.       Саша упал лицом в поджатые колени и задрожал, неспособный держать слёзы.       – Просто сон, просто сон, просто сон...       – Саш, я боюсь спросить...       Он не успел договорить, как Романов схватил его за руку, да так крепко, что самому стало больно от напряжения в побелевших пальцах.       – Обещай, просто обещай, что никогда меня не предашь, всегда будешь на моей стороне, обещай, Миша, клянись!       Было больно смотреть в полные слёз глаза. Миша не находил, что ответить.       – Миша...       В груди что-то болезненно дрогнуло. Будто бы это он был виноват в этих слезах, в этой лихорадочной дрожи. Во всём виноват. Виновен.       – Во-первых, пусти, – хватка Саши ослабла, и Михаил смог вырвать руку. Она болела.       – Во-вторых... Саш... Не терзай себя лишний раз ненужными вещами. Снова non-sens приснилась, а тебе только повод дай, чтоб испугаться. Я так недолго – и с ума с тобой сойду, ей-богу. Не хочу даже знать, что на этот раз.       Он был неизменно холоден и серьёзен. Романов почувствовал себя жалким и ничтожным. Он отвернулся, обнял колени и скрылся в них по самые глаза. Больной, раскисший, в бреду, слабый. Кружилась голова. Хотелось обернуться мальчишкой, вернуться в прошлое, ощутить на бедовой голове прикосновение отцовской руки. Но рядом был только Московский Михаил Юрьевич.       Тепло едва заметно пролилось по плечу. Саша поднял голову, но не повернулся к Мише. Всё равно больше никого не было рядом.       – Тут чай стоит. Ну, как, чай... Смешанный с лекарством. Вроде не мерзотный. Не будешь нос воротить – небось и до конца недели оправишься. Побереги себя.       И снова одиночество. Дверь скрипнула, но замок не щёлкнул, хотя Саша ожидал этого как ничего другого. Даже спустя долгие секунды он прислушивался к рассеянной, пропитанной бреднями, пустоте. Но не было ничего. Будто бы намёк, крик – бросай всё и беги сейчас же. Но куда бежать в годы суматохи со всех сторон? Что-то всплескивало, вспыхивало, и тут же угасало, не давая себя разглядеть. Но оно определённо было, и Александр в полусонном, разгорячённом болезнью состоянии перестал понимать, что явь, а что плод его лихорадочной фантазии. Всё смешалось в какофонию образов и звуков, до сумасшествия правдоподобных, красочных и явных.       – Я бы тоже не хотел... Но это когда-нибудь кончится. Господи, хоть ты пообещай, что кончится.       Он упал лицом в ладони. Ветер гудел, залетал в комнату и тревожил покой, теребя расшатавшуюся форточку. Изморозь, похожая на взмах сабли, всё так же презрительно и будто бы с издёвкой покоилась на окне.       Всё только начиналось.