Доска Уиджи

      Гомон, гомон. Десятки голосов звучали одновременно. Диалоги наслаивались друг на друга и отражались от стен. Гремел смех и где-то в отдалении перерастал в неприличный гогот. Школьный коридор во время большой перемены походил на туннель оживленного муравейника или, может, на толстую артерию, по которой горячим потоком беспрестанно неслась кровь. Почти никто не стоял на месте, все торопились. Скопление людей — полотно импрессиониста. Каждый ученик — лишь цветастый мазок в общей гуще, которая представляла собой в целом что-то грязное, по большей части коричнево-черное.       Берту и Мэри пришлось вжаться спинами по обе стороны от шкафчика Роба, чтобы их не унесло бурным течением. Сам Роб копался в своих вещах.       — Что подарить на день рождения? — от безделья спросил Берт. Он стоял за распахнутой дверцей: пришлось приподняться на носочках, чтобы глянуть сверху вниз на встрепанную макушку Роба.       — Ох да блядь. Берти. Ничего.       — А? Что?       Нахмуренный Роб сделал вид, будто не расслышал Берта за очередной волной чужих воплей, которая, если честно, и правда оглушила.       В свои дни рождения Роб хотел исчезнуть.       Невыносимо было впитывать приторно-радостное внимание от друзей и брать их подарки, за которые не получалось отплатить даже банальным перекусом в пиццерии. А мать… боже. Мать — это отдельный виток блевотного безумия. Она либо забывала (или просто делала вид?), либо напивалась в честь сына и много-много плакала. Каждый раз Роба раздавливало ненавистью ко всем вокруг и отвращением к самому себе. Рассказать об этом не поворачивался язык. Было страшно, что не поймет даже Берт.       («Эй, ты реально запомнил, как я еще весной вскользь сказал про выход “Убийственной шутки”? Ты еще и потратился на этот комикс? Ради меня? Спасибо, чел, ты лучший. Кстати, ненавижу свой др и сам факт своего существования. Не дари мне ничего, я никогда не смогу дать тебе что-то похожее взамен. Забери эту хуйню обратно»).       Да и вообще кто может родиться счастливым в ноябре? В самый никчемный месяц, когда зима еще не наступает, а осень уже перестает быть осенью. Хэллоуин отгремел, а для Рождества рановато. Не месяц, а слякотное серое похмелье: дождливо-уродливое и холодное. И прямо посередь всего этого изобилия мать высрала Роба на свет будто бы показательно — тринадцатого числа.       Наконец, Роб вытащил из-под книг, которые наспех вывалил из рюкзака сегодня утром, потертый контейнер с едой. Продавленная временем крышка то и дело отставала — ее приходилось приклеивать к пластиковому боксу прямо на канцелярский скотч.       — Все? — устало фыркнула Мэри.       — Все, — гадко передразнил Роб и захлопнул дверцу.       Мэри показала ему средний палец.       Поток людей ослабевал: почти вся кровь выплеснулась из артерии наружу. Все старались убежать подальше от душных классов. Среди изрядно поредевшей толпы сразу, прямо издалека, бросалось в глаза белое-белое пятно: бледнокожее, светловолосое, в накрахмаленной кипенной рубашке… Дрогнув, Берт заметил пятно первым, поэтому поспешил придержать Роба и Мэри за локти.       Чем ближе подплывал Лиам, тем четче можно было разглядеть его землистое лицо, застывшее в непонятной эмоции. В одной руке он по-идиотски держал мешок со спортивной одеждой, в другой блокнот, страницы которого взбухли и сморщились от влаги. В какой-то момент Лиам поравнялся с друзьями; яркие голубые глаза — сейчас они напоминали рыбьи — потерянно блуждали где-то под ногами. Мэри, Роб и Берт бегло и неуверенно переглянулись, но Лиам все-таки заговорил первым:       — В мой шкафчик кто-то залил молоко через вентиляционные щели. Можно мне положить свои вещи к кому-то вас, пожалуйста? Селены сегодня не будет.       Он медленно поднял пустой взгляд. И Мэри с Робом синхронно распахнули свои шкафчики, находящиеся впритык друг к другу, а Берт охнул и потянулся к блокноту, но Лиам с внезапной изворотливостью в последний момент спрятал его за спину.       — Это же твои рисунки! — Берт сочувствующе покачал головой.       — Были, — ответил Лиам. Отчужденность в его голосе ощущалась на вкус. Горькая. — Не бери в голову.       — Их можно просушить…       — Нельзя, — оборвал Лиам и повторил уже мягче: — Я же говорю, не бери в голову.       Он положил мешок с одеждой в шкафчик Мэри и тепло улыбнулся ей. Мэри напряженно дернула уголком губ в ответ.       — Знаешь, кто это сделал? — спросил Роб.       Лиам неспешно пожал плечами и печально воззрился на сочащийся белым блокнот, который разжижался в ладонях уродливой глубоководной тварью: тонкая картонная обложка раскисла и липла к ладоням. Капало прямо под ноги. Наверное, в шкафчике Лиама настоящий молочный океан, который со дня на день начнет вонять.       — Давай поможем убрать? — вызвалась Мэри.       — Н-нет… Спасибо, правда. Большое спасибо, но сейчас там не протолкнешься. Я уберу сам после уроков. — Лиам покачал головой, стараясь улыбаться. — Да и все не так плохо, как вы могли подумать. По факту залило только верхнюю полку. Честно. Я бы вообще не волновал вас, но не хочется, чтобы попало на кроссовки. Жозефина изведется.       Говоря это, Лиам разрывал блокнот на части. Тонкие и насквозь мокрые листы неохотно, но поддавались изящным и внезапно крепким пальцам. Закусивший губу Берт не мог оторваться от этой казни и пялился на нее до тех самых пор, пока Лиам не сделал шаг в сторону мусорного ведра, шлепнув в него ком склеившихся обрывков.       Послышался свист. Все друзья разом (Лиам успел болезненно поморщиться) взглянули в сторону звука.       — Эй, Солсбери! Оценил, как я мощно обкончал твой шкафчик? — Долговязый парень, стоявший невдалеке, поднес к своей ширинке неплотно сжатый кулак и интенсивно потряс им. — Че с ебалом? Не получается так же много, когда тебе дрочит тетка перед сном?       Ба-бах!       Металлический грохот.       Стоящая рядом с долговязым парнем компашка сотряслась от хохота, и кто-то хлопнул ладонью по железной дверце очередного шкафчика: ударная волна прошлась по всей непрерывной веренице, которая протянулась от одного конца коридора до другого. Тряхнуло и шкафчики Мэри и Роба; всем нутром, всеми костями можно было ощутить неприятную короткую вибрацию.       А Лиам стоял, облитый чужим смехом, будто помоями, и молчал. В глазах не зажглось ни гнева, ни обиды, ни презрения. Ничего. Лиам стоял. И молчал. Безотчетно подергивались липкие от молока кончики пальцев.       — Лиаму Солсбери надрачивает тетка! — прокричал кто-то погромче, словно пытаясь донести до нереагирующего Лиама саму суть подкола.       Роб ощутил, как капли зловонных насмешек попали и на него, поэтому моментально напрягся и сжал кулаки. В груди жутко горело нечто неоформленное и крайне обозленное. Хотелось тоже что-то выкрикнуть, хлестко унизить, однако на языке вертелись одни несогласованные друг с другом маты.       — Странно слышать такие предъявы от человека, который выглядит как выблядок вертикального инцеста, — на одном дыхании выдал Берт. Он скривился: темные брови нахмурились, а верхняя губа брезгливо дрогнула, обнажая брекеты.       Глаза Роба с восторженной гордостью блеснули. Он глянул на Берта (на своего Берта!), а после снова на долговязого.       Остальные радости Роба не разделяли. Даже Мэри и Лиам, которые, казалось, были союзниками, восприняли слова Берта… слишком… по-своему… Мэри сделала напряженный шаг назад. Лиам безмолвно поджал губы, кадык на его худом горле быстро качнулся.       — Ты это мне? — спросил долговязый. В его голосе, натянутом и вот точно ни капельки не ущемленном, можно было заслышать едва различимый звон.       Берт застыл, его сковало как статую, но он продолжал насмешливо говорить:       — Пояснить, что такое вертикальный инцест?       Долговязый подобрался, готовый выплюнуть что-то резкое, но внезапно расцвел в приторной улыбке:       — У тебя какое-то дерьмо между зубов застряло. Мерзко смотреть. Извиня…       — Пошел на хуй! — рявкнул Роб, как выстрелил, и пихнул за свою спину вспыхнувшего смущением Берта.       — Штицхен! Что за разговоры?       Ядовитую, брезгливую, надменную, натужную, высокую, скрипящую, язвительную, ощупывающую все органы разом интонацию тетки Лиама здесь знал каждый. Мисс Солсбери терроризировала уже не первое поколение учеников и не планировала останавливаться. Ее короткие хлипкие ногти вцепились в предплечье Роба и резко дернули, словно пытались вырвать из сустава.

***

      — …ну и потом по классике опять грозилась разборками с копами. Раз мать не может уследить за мной, то пусть этим займется кто-нибудь другой. И всякое такое…       Всегда боявшийся, что угрозы мисс Солсбери в конце концов осуществятся, Берт до боли в пальцах вцепился в край скамейки, на которой сидел, и сказал:       — Да все в порядке будет. Не переживай.       Роб отмахнулся, мол, конечно. А предплечье все побаливало. Хотелось поднять рукав толстовки и осмотреть очертания вскочившего синяка, но еще сильнее хотелось не подкидывать дополнительных дров в топку тревоги Берта.       Снова столовая, снова смрад дешевой жирной еды. Прогорклое масло, служившее ингредиентом почти для каждого блюда, впиталось здесь в воздух и стены, дспшную мебель: глянцевая поверхность стола постоянно казалась склизкой… вязкой — прямо как ловушки для мух, свисающие вьющимися кишками прямо над башкой поварихи, черпаком ляпающей по тарелкам какое-то месиво из больших железных емкостей.       Лиам брезговал и никогда здесь не ел. Он таскал еду с собой. Роб тоже старался принести что-то из дома. Обычно выбор падал на яблоки. Дома Роб прятал их от матери, чтобы не ушли за закусь, по утрам нарезал и чистил. В столовой на большой перемене открывал контейнер, брал одну дольку для вида и ждал, когда потянется и Берт.       Сегодня приманка не действовала. Роб подцепил пальцами потемневшее яблоко и без аппетита откусил: с таким же удовольствием мог пожевать сырую картошку.       — Вы… в следующий раз… ну… аккуратнее что ли, — вдруг подала голос Мэри. Язык отдавливало признание о том, что слова Берта про инцест показались отнюдь не остроумными. Какими-то до неловкости стыдными и неуместными. Детскими? Признание это Мэри проглотила вместе с куском сухого сэндвича и запила соком. Трубочка противно швыркнула об дно — такой звук обычно скрежеща проходится по всему спинному мозгу.       Под умоляющий вздох Берта Роб изогнул бровь:       — Прости?       — Говорю, чтоб были аккуратнее.       — Каким образом?       — Роб…       — Берт, заткнись, — беззлобно приказал Роб, все глядя на Мэри: — Ну?       — Бесполезно, — наконец отозвался Лиам самым пресным голосом из своего арсенала. Нехотя поднял взгляд со столешницы. Лиам только начал говорить, а ему уже надоело. — Вы сами знаете. Бесполезно. Ни к чему ваши перепалки не приведут. — Пауза. Раздраженная усмешка. Прибавил: — Ни к чему хорошему.       Роб ответил не менее ядовитым смешком, который особенно громко скрежетнул в тяжелом воздухе. Мэри с Бертом на секунду сцепились друг с дружкой взглядами: она с опаской, он с прохладным осуждением.       — Нельзя терпеть к себе дерьмо, — сказал Роб, — даже если это бесполезно.       — Чушь, — ответил Лиам.       — Сам ты чушь. — Роб остервенело натягивал на лицо маску хладнокровия, но под возмутительно ледяными глазами Лиама закипал только сильнее. — Хоть бы Берта поблагодарил, что он за тебя заступился.       Лиам качнул головой:       — А я его об этом не просил.       Роб подавился воздухом от возмущения. Внутри будто лопнул, брызнув кипятком, какой-то мешочек; жидкость растеклась по внутренностям и просилась наружу, заполняя рот.       — Вот… как, — выдавил из себя Роб.       Лиам пожал плечами, дернув уголком губ.       — А я думал, что мы дружим — сухо прошелестел Роб.       Лиам пожал плечами, дернув уголком губ.       — Ты, бля, издеваешься.       — Друзья — не соратники. Да и поддерживаете вы только там, где сами считаете важным, а не где нужно мне.       И не денешь себя никуда от этой информации. Она придушила и обескуражила, наотмашь ударив по тут же вспыхнувшему жаром лицу. Роб шумно вздохнул. По шее судорожно скаканул кадык: вверх и вниз. Дышать сложно.       Роб смотрел на Лиама. Лиам и Берт смотрели на Роба. Мэри пялилась в липкий мерзкий стол.       — Да пошел ты со своей ебаной теткой на хуй, — в сердцах послал Роб. Слова вырвались из горла на удивление легко и безболезненно: концентрированные и выдержанные под сердцем, казалось, не один день. Небрежно подцепив свою сумку, Роб перемахнул через скамейку и устремился к выходу.