В апреле пятнадцатого...

«…все думают, что будут жить вечно.

Кто сказал, что так и будет?»

пастор Гаспар Хефнер

Остров Кипр. Январь 1896 года. Кипр давно забыл, что такое свобода. Великобритания колонизировать чужие государства, а затем выкидывать их, как ненужный мусор. Стычки между гражданами Кипра и солдатами Великобритании никогда не смолкают. Они лишь стихают на время, чтобы вновь разгореться сильнее. Моему отцу удалось участвовать в большинстве таких стычек. Его признали местным героем. Мне хотелось участвовать с ним во всех этих митингах за свободу родного Кипра, однако отец не очень поддерживал мой ярый пыл. Ему приходилось остужать мою ярость, он понимал, что кровь в молодом теле кипит. Лишь когда мне исполнилось семнадцать, он начал постепенно брать меня с собой. Матери никогда не нравились наши авантюры, говорила, что это плохо кончится. К началу 1896 года мой отец погиб в одном из восстании повстанцев. Митингующие подверглись расстрелу и мой отец предпочел умереть, оказавшись в числе тех кто ушел быстро. За несколько дней до этого происшествия он сказал мне уехать из Кипра, потому что ситуация становилась шаткой. Ситуация накалялась еще и тем, что Турция посягнула на территорию острова. Жизнь казалась закончилась. В Ларнаке жить становилось все хуже и нам пришлось покинуть город и остров. Мистер Грин, который был давним другом отца, помог найти корабль, который отправится в Марсель, а оттуда мы уплывем в Ирландию; купил билеты, и отправился с нами, взяв с собой жену и ребёнка. 20 января 1896 года. Корабль медленно подплывал к пирсу Марселя. Маленькие хлопья снега тихо падали вокруг нас. Мистер Грин стоял на палубе. Его воротник был поднят, а руки отведены назад. Я подошла к нему и тихо встала рядом. Ветер бесцеремонно проникал под пальто. — Что будешь делать в Ирландии? — невзначай спросил он. Его вопрос показался мне настолько буднично и отстраненно, что я задумалась. Действительно, что я там буду делать? Пока плыли в Марсель, я даже не задумывалась об этом. Не было как-то времени, обстоятельства. — Не знаю, — ответила я, — найду работу, как все. — Не будь как все, Анна. Будь собой. Я повернулась к нему. Мистер Грин не удосужился посмотреть на меня, и я снова отвернулась. — Вы были там? Когда его убивали? — Он ушёл без сожаления. Я знаю о чем думал твой отец в последние минуты жизни. Джозеф думал о вас, — мужчина замолчал, — стало прохладнее. Иди в каюту, простудишься. На дальнейший разговор с ним стоило не рассчитывать. Мы сошли в порту. В городе все так же холодно. Мы с матерью попрощались с читой Грин. Они решили обосноваться во Франции и остаться по крайней мере здесь надолго. Мы проводили их уходящие силуэты взглядом, пока они не растворились в толпе. Дальше нам самим придется разбираться, что делать дальше. — Мам, пошли. В здании должно быть расписание кораблей, — я взяла чемоданы, отошла на пару шагов, обернулась, — мам. Мама не сразу отозвалась на мое обращение. Повысив слегка голос, она наконец обратила на меня внимание. Она что-то пробормотала, явно соглашаясь со мной, поплелась следом. В вокзале было теплее. Я шмыгнула носом, оглянулась. Ничего не приметное здание. Оно отдаленно чем-то напоминало почту. Больше окна и двери, но небольшие окошки касс. В нескольких местах, на полу, стояла большая зелень, напоминающие деревья, в уменьшенном варианте. Я вставала у кассы. Из окошка на меня смотрела женщина, уставшая от работы и явно от самой жизни. От одного ее вида мне стало противно: пепельные сальные волосы, полное телосложение. — До Квинстауна есть билеты? — Вам в Новую Зеландию? — переспросила она. Я даже немного опешила от ее вопроса. — В ирландский Квинстаун. Формальности остались позади, и нам с матерью оставалось ждать прибытия корабля, который отвезет нас в другую страну, к которому нам придется привыкать. Всю ночь мы проспали на вокзале. Ближе к утру, когда часы пробили пять утра, я вышла из здания. В лицо ударил холод, и тело, кажется, начало замерзать моментально. Еще было темно. На горизонте медленно появился рассвет. Вдали показались огни приближающегося корабля, и отчего-то на душе стало спокойней. На пирс пришвартовался корабль. Вокруг столпились люди. Десятки или даже сотни встречающих. В кармане я нащупала несколько сигарет. Проходящий мимо мужчина помог зажечь ее мне. Родители знали об этой вредной привычки. Мать как всегда хваталась за сердце, увидев меня курящей. Отец же реагировал проще. Он сам научил меня этому делу, просил не говорить об этом матери. Она же думала, что я научилась на улице. И все же. В последние несколько месяцев я все реже стала курить. К восьми утра прибыл наш корабль. Меня охватил ужас от осознания того, что я уехала, практически сбежала из родного Кипра в неизвестность, не зная, что меня ждет. Морковки сварены — жребий брошен, пути назад нет. Именно эту фразу часто повторял мой отец, когда наступала новая глава его жизни.