В темноте и шёлке

Фитиль свечки почти утопает в расплавленном воске. Огонёк трепыхается едва-едва, его мог бы задуть даже самый лёгкий порыв ветерка. Но сквозняку в затхлой комнатушке было взяться неоткуда. Клацанье ножниц, тихий стук открывающихся ящиков и скрежет ниток. Рабочая обстановка царила здесь всегда, вне зависимости от времени суток. С наступлением войны шум и вовсе не желал прекращаться. Витале Пирас — личный портной ничтожества графского семейства в прошлом, сейчас же, уважаемого главнокомандующего и героя континента. Стали появляться слухи, что Молодой Мастер Серебряный Щит увидел в бывшем виконте талант сразу же, потому одевался только в сделанную им одежду. Мужчина хмыкнул. Через пальцы, подобно морской пене, утекала белоснежная лёгкая ткань. Расстояние отмеряется ребром ладони, он намечает край булавками и смотрит на разошедшийся шов заляпанной кровью рубашки. Легче отрезать потрёпанный рукав и пришить новый. Да чтоб этот привередливый мальчишка отыскал в нём что-то? Он скорее поверит, что его отец воскреснет, ну, или на крайний случай старший брат решит вернуть его в семью. Вряд ли он согласится, пусть помрёт от слепоты, но простить в угоду бесцельного существования он не мог. Заточенные ножницы тоньше листка бумаги. Они плавно огибают край, создавая такой излюбленный первенцем четы Хэнитьюзов широкий рукав. Пальцы в бинтах, потому что вышивать золотую черепаху в потёмках стало делом привычным, подхватывают рулон ткани и убирают на верхние полки. Ему и тридцати нет, а он уже сирота без рода, поседевший от капризов ребёнка. Может, портному и было его жаль, но не сосчитать сколько раз над его головой пролетали бутылки от спиртного, когда он пытался договориться с юнцом о дизайне. Он прекрасно его понимает, идти на мероприятия в совершенстве не хочется, но разве в этом виноват тот, кто просто шьёт тебе одежду, причём по твоему же выбору? Иголка привычно натирает мозоли на пальцах, тонкая белая нитка входит в ушко отточенным движением. Никаких лишних действий, только краткость и лаконичность, прерываемые редким желанием выпить стакан ледяной воды. Лучше чая и алкоголя помогает возвращаться к рутине. Витале продолжает думать о том, что этот малолетний пьяница мог бы учудить, чтобы встать во главе армии. Впрочем, его больше волнует, что почти все рубашки, которые присылают ему с целью подлатать, выглядят хуже, чем причёска короля. Тот ввёл закон на время войны, который призывает тратить меньше ресурсов и материалов. Потому он сейчас перекраивает старую вещь, а не шьёт новую. Как бы портной не щурился, но всё равно почти ничего не видел. Пальцы собирают складки на ощупь, аккуратно продевая через них иглу. Он подгибает левый край, закрепляет булавками, зауженная часть у кисти рук и место для пуговицы намечаются сразу же. Пирас протягивает нить через ткань медленно, чтобы нигде ничего не лопнуло и не запуталось. Он как вчера помнит ворвавшихся к нему людей из дворца. Ему тыкнули указом короля в лицо, заявив, что костюм главнокомандующего должен быть готов к завтрашнему дню. Дело в том, что Дерут Хэнитьюз, да пусть будет он здоров, заключил с ним контракт. Одежду для Кэйла шил только Пирас. Ну, если раньше это приносило хорошую прибыль, то сейчас сплошные нервные расстройства. Набросав на рукаве контур, он завязывает аккуратный узелок. Витале открывает средний ящик стола, роется несколько секунд, прежде чем загрубевшие кончики пальцев натыкаются на горсть прозрачных пуговиц и мешочек с мелкими драгоценными камнями. Кажется, свечи почти потухли, но он не обращает внимания. Будучи слепцом, ему понадобится хоть как-нибудь нащупывать предметы, но исколотые иглой руки разве что кипятком обжечь, а так более ничего не чувствуют. Что уж там, он оценивает ткань по её лёгкости. Обдурить легче лёгкого, конечно. Семье Хэнитьюз вряд ли придётся по нраву данная новость, потому как их младшая дочь тоже любит именно его одежду, но, к сожалению, предотвращение этого события означает голодную смерть и только. Пуговица плотно пришита, а внутри, замаскировывая пустую середину, блестит камень. Возможно это рубин или гранат, может, кошачий глаз. Другой край рукава безвольно повис, ожидая, когда же его пришьют к рубашке. Но для начала нужно избавиться от того потрёпанного и залитого кровью… куска ткани. Он уже мало на что походил. Портной усмехается, сухие губы чуть трескаются. Привкус крови напоминал ему те дни, когда случайно задев себя иглой, он пачкал одежду алыми каплями и приходилось начинать сначала. Сейчас он знает, как выводить любые загрязнения, но всё равно крайне рад, что костюм главнокомандующего не на его попечении. Там столько всего пришлось бы переделывать, что становится жутко. Пусть с этим разбираются придворные швеи. Ножницы беспощадно вскрывают шов и вытягивают нить. Вновь игла, мелкое ушко, шорох бархата. Услада для Витале. Новый рукав быстро оказывается на своём месте. Постирать рубашку и готово, никто не заметит подмены. Но этого недостаточно. Пирас хмурится, отходит к высоченному шкафу у окна. На одной из бесконечных полок лежат рюши. Молодость прошла очень быстро. Уже сейчас мужчина точно мог сказать, что ощущает себя старым. И ошибки его юности всё ещё преследуют его. Брат обдурил, выбросив с родных земель, как избавлялись от старых собак; жена выше по лестнице иерархии, её семья союзом уж точно не была довольна, а лучше сказать, что терпеть его не могла, если не ненавидела до глубин чёрного сердца. Основав своё дело, окрепнув и встав на ноги, он не взял себе ученика, хотя возможности были. Ему бы помощник ой как пригодился! На плечах рубашки теперь красуются рюши. Просто, но со вкусом, как и любит Молодой Мастер. Символ Хэнитьюзов, золотая черепаха, не пострадал, но он всё равно пару раз прошёлся по нему нитью того же цвета. Если взялся за работу, то делать её нужно качественно. Витале больше не ощущает жара спиной. Свечи полностью потухли. Темнота не давила на плечи и не звенела в ушах. С ней проще договориться, чем с ярким солнцем, легче уговорить, чем высокомерную луну. Портной вздыхает, прежде чем улыбнуться своему творению. С неживыми у него куда больше общего, чем с шумными одушевлёнными. Именно поэтому больше всего на свете он любил свою работу и, до вновь появившегося тремора и слёз на глазах, жену.