улыбчивый.

Питерская зимняя ночь — сказка, не иначе. Для Миши Московского это всегда что-то мягкое, доброе, светлое. Все потому, что здесь, в этом прекрасном городе, его всем сердцем любят и ждут. * Романов стоит в длинной белоснежной шубке почти посреди Дворцовой, оглядываясь по сторонам в поисках Московского, пока вокруг подростки бегают парами и даже целыми компаниями, смеются, веселятся и, стоя у елки, о чем-то увлеченно беседуют. А он один ждет. Ждет свое Чудо. «Да где же ты, я щас так сосулькой стану...» — поеживается. Что правда, то правда - на улице лютый мороз. Ветер бьет по лицу, растрепывает укладку. А на ресницах искорками то и дело сверкает снег, который Питер смахивает едва ли не каждые пять секунд. — Холодно ли тебе, девица-красавица? — словно в ответ на мысль из-за спины доносится чей-то голос, который - чутка низковатый, бархатный, веселый, - слишком уж напоминает Мишин. Александру на глаза ложится бежевый шарфик, - он, может, и слегка колючий, но на коже ощущается безумно мягким, - затем умелые пальцы таинственного незнакомца ловко повязывают его на затылке и обвивают талию, скрытую под пушистыми одеяниями. ”Таинственный незнакомец” кладет голову Саше на плечо. Питер такому сюрпризу не очень-то и рад — разворачивается, на ощупь находит ладонями чужие плечи и шепотом вкрадчивым жалуется на ухо, растягивая гласные: — Хо-олодно, Дедушка, мне та-а-ак холодно... – а потом хмыкает, собственными музыкальными пальчиками постукивая по чужим плечам: — сам-то хоть не замерз? — Не, не замерз, — врет, конечно. На очередное напоминание о своем возрасте Москва не обижается. Только носом зарывается в воротник его шубы, пахнущий пряно-сладким ароматом новых французских духов. Вот, куда деньги деваются... Мех приятно щекочется, и он чихает, едва успев отстраниться от Сашиной шеи. — ты ж моя Снегурочка... Согреть тебя? — Тебя бы самого еще кто согрел... Обнимает. Саша посмеивается, кладя свои руки на Мишины, что покоятся на его боках, сплетает их пальцы вместе. «Холодные. Даже перчаток не удосужился надеть! Совсем себя не жалеет. Надо ему рукавицы купить как-нибудь...» Миша сквозь повязку целует его в лоб, отвлекая от размышлений. — Я вот все смотрю на тебя и думаю: ну какой же ты у меня охуенный, — крепче жмется. — всегда. И везде. В любое время суток. Романов смеется глухо, тычась лицом ему в куртку. А затем поднимает голову обратно. Шарф сваливается с лица, падая на плечи, оголяя тонкие, поистине аристократичные черты лица, румяные щечки и шаловливые серебряные глазки. — Завидуешь? — кокетливо накручивая на палец кудрявые локоны. — Да, сам себе завидую, ты же все-таки мой, — хвастается Миша, сверкая своими молочно-голубыми глазами, застланными плотной пеленой доброты и нежности. — люблю тебя больше всего на свете, — шепчет ласково, расцеловывая обветренные губы, и тот, довольный, улыбается сквозь поцелуй. Саша едва от него отрывается и с той же лучезарной улыбкой радостно, негромко восклицает: — И я тебя, солнце! Пошли гулять, — берет его за руку, звонко смеясь, и утягивает прочь с площади в сторону Певческого моста. А Миша не противится, бежит за ним с радостью. Нет, Мише никогда не наскучит гулять с ним по ночному Петербургу. И... Господи, как же он любит, когда Саша улыбается.