Привязанность

Притон провонял так, что у Саймона тут же начинают слезиться глаза. Он может только надеяться, что здесь еще никто не умер, но запах гниющих тел ни с чем не спутаешь. Ему ли не знать. Он пробирается между просиженным диваном и прохудившимися матрасами, на которых раскинулись люди разной степени вменяемости. В воздухе стоит сигаретная дымка, мрак разгоняет одна уцелевшая лампа на полу, громкая музыка бухает басами по барабанным перепонкам. Он всматривается в бледные отрешенные лица, его провожают безразличные взгляды из запавших глазниц. Брата он находит в темном углу. Томми сидит на полу, оперевшись спиной на стенку. Саймон не позволяет себе замирать, опускается перед ним на корточки, аккуратно поднимает опущенную голову. Томми ворочает на него глазами из-под отросших сальных волос, по подбородку стекает слюна. Живой. Саймон осматривает его, срывает с левой руки ослабленный жгут, хмурится на синяки на сгибе локтя. — Ты, — выдыхает брат, и Саймон морщится невольно от обдавшего его запаха изо рта. — Я, — отвечает. Томми как будто приходит в сознание, плавающий взгляд фокусируется периодически на Саймоне. — Ты можешь встать? — Ммм, — Томми отворачивается, поднимает руку и пытается отпихнуть Саймона в плечо, — отвали. Брат словно хочет забиться глубже в свой угол, кривит лицо недовольно. — Томми, я забираю тебя отсюда в любом случае, — Саймон придает голосу твердости, научился копировать офицерский тон, не терпящий возражений. — На своих двоих выйдешь, или я тебя вынесу — выбирай. — Иди ты нах… — конец фразы Томми проглатывает, утирает неловко подбородок тыльной стороной ладони. — Зачем ваще?.. Че приперся? Катись отсюда! Томми шипит на него, слабо дрыгает ногой. Саймон поджимает губы, хватает брата за тонкую щиколотку, чтобы не дергался. — Ты пойдешь со мной, — цедит сквозь зубы. Томми барахтается еще активнее, плюется неумелыми ругательствами. Девчонка рядом, на которую Саймон до этого не обращал внимания, оживает вдруг: — Э! Он же сказал, что не пойдет никуда! Отпусти, скотина! — цепляется за его куртку и принимается трясти, хотя раскачивает себя саму куда сильнее, чем Саймона. Тем не менее она мешает, раздражает своими визгами. Саймон стряхивает ее руки, прижимает ее к стене, его пальцы дергаются спазмом на худой шее и выпирающих ключицах. Девчонка кричит громче, Саймон скалит зубы в ярости, и она начинает хныкать. — Не трогай ее! — Томми пользуется возможностью и проезжается своими костяшками по скуле Саймона. Ударом это назвать сложно. — Сволочь! Убери свои руки! Саймон хватает Томми за грудки, замечает, как расширяются на мгновение его глаза от страха. И одним движением закидывает пацана себе на плечо. Тот вопит неразборчивые ругательства, упирается в спину острыми локтями, пока Саймон поднимается со своей ношей. Прижимает крепко чужие ноги к груди, которые норовят пнуть его, сносит тычки в затылок, пока перешагивает через мусор и другие тела на полу. Кто-то пытается ухватить его за штанину, девчонка рыдает, но ползет на коленях следом. На выходе перед ним встает самый наглый и рослый торчок — видимо, здешний главарь. Саймон смотрит сверху вниз, как это жилистое существо крутит в руках нож-бабочку, его красные глаза бешено блестят во тьме. Саймон улучает момент и сжимает его кисть, когда бабочка закрывается, торчок тут же стонет и скручивается от боли из-за того, что пальцы попали внутрь, на лезвие. Саймон дергает его за руку, придает вращение и впечатывает лицом в стену. Слышит вскрик, возможно, что и хруст тоже, но из-за музыки не разобрать толком. Больше на пути у него никто не встает, и Саймон выходит на заплеванную и загаженную лестницу. Томми продолжает выть, осыпать его оскорблениями и колотить по всему, до чего достает. Саймон придерживает его тело — слишком легкое — на плече и выходит на чуть более свежий воздух ночного Манчестера. Замечает движение сбоку краем глаза, напрягается на мгновение. Женщина, одетая слишком легко, стоит в потемках, дрожит, обнимает себя и подносит к темным губам сигарету. Подмигивает. Саймон идет мимо, слышит в спину насмешливое: — Он приползет обратно через неделю. Но тон ее — как констатация факта. Смиренный, поверженный. Саймон не оборачивается. Томми как будто устает и затихает, повисает безвольно тряпичной куклой. Он не должен быть таким легким. Они почти одного роста, и если Саймон на регулярном питании и с тренировками быстро набрал мышечную массу, то Томми, наоборот, словно растаял. Два года. Он не смел показывать здесь своего носа два года. Звонил матери, конечно, спрашивал, как брат. И только сейчас она призналась, что Томми ворует почти все деньги, которые он присылает. Естественно, он взбесился, и до сих пор гнев пылает внутри, который хочется выместить хоть как-то, но… Он думал, что мама налаживает жизнь, что теперь, когда ей не надо кормить двоих, ей станет легче. Надеялся, что брат сосредоточится на учебе, вытянет себя из их нищего болота, он же всегда хорошо соображал. И вместо этого… — Ублюдок! — шипит Томми в его спину. — Зачем ты здесь, а? Отпусти меня! Ты мне никто! — начинает снова брыкаться, видимо, набравшись сил и немного протрезвев. — Возвращайся в свою армию и сдохни там, слышишь! Умри, гад! Саймон сжимает зубы, подавляет в себе желание бросить пацана на землю, влепить ему пощечину… Нет, нет, нет, только не так. Он реально лучше пустит себе пулю в лоб, чем уподобится отцу. — Угомонись, — держит брата крепче, чтобы тот случайно не соскользнул. Саймон засунет его в клинику, будет держать его там силком, если понадобится. За два года у него накопилось увольнительных. И часть денег, которые себе откладывал на какую-то расплывчатую мечту. — Сукин сын, отпусти, говорю! Я тебя обоссу сейчас! Его положение на плече наверняка давит на мочевой пузырь, но Саймону похер, даже если угроза не пустая: — Ну давай, вперед. До дома успеем высохнуть. Будто не он бегал стирать мокрые простыни Томми, прежде чем батя заметит. Самого Саймона за такое просто били. И за провинности брата тоже били, потому что «не уследил». Он выживал, как мог. Томми поникает опять со всхлипом. — Нахрена ты вернулся, а? Что, хочешь спасти меня? Не наигрался в святошу, пока расстреливал детей на другом конце света? — и вдруг начинает булькающе хихикать. — Поздно, Сай, слышишь? Ты свалил, вот и вали. И чувство вины поднимается из глубин под самую глотку, встает комом в горле. Он знает, что бросил их. Думает об этом каждый гребаный день, но слепил себя глупыми надеждами. Его кулак сжимается на грязных джинсах: — Заткнись, Томми. Брат хихикает опять, знает, что правда глаза режет, что Саймону нечем крыть. И вдруг шипит с прежним ожесточением: — Иди нахуй! Тебе всегда было на нас плевать, ты всегда нас ненавидел! Как хорошо тебе было бы одному, а? Избавился от нас при первой же возможности! Вот и не делай вид!.. Остаток фразы тонет в захлебывающемся кашле. Саймон косит глаза в сторону, следит, как бы его там не вырвало. Жизнь была бы гораздо легче, если бы он их ненавидел. Мать, которая никак не могла защитить от пьяницы отца. Младшего брата, который частенько переводил стрелки на Саймона, чтобы самому не влетело. Ох, он мог бы вырасти абсолютно равнодушным к судьбе всей своей семейки. И тем не менее… его бестолковое сердце привязывается один раз и навсегда. — С чего ты взял, что я тебя ненавижу? — спрашивает спокойно. Вспоминает все те времена, когда вставал между ним и отцом, когда кормил его вместо уставшей матери, когда собирал в школу, помогал с домашкой и утирал сопли. Томми воспринимал все это, как должное, да? Он смеется снова, плюется под ноги Саймону, а может, на него самого: — Только не говори, что тебе есть какое-то до меня дело, пидор! — обида, злоба, горечь — все это прорывается гноем между ними. Саймон моргает, водит челюстью, чтобы не начать орать в ответ. Томми умеет бить по больному. — Еще скажи, что я тебе всегда нравился! Саймон тащит младшего брата-наркошу на своем плече по пустынным улицам Манчестера. Думает про синяки на его венах, и что иногда сам мечтает о той самой пуле в лоб. Они не такие уж разные на самом деле. — Ты мне нравишься живым. Где-то на востоке из-за вечного смога и черных силуэтов многоэтажек начинает проглядывать рассвет.