метель

могильным дуновением пахнет утро. серебряная, как осколок звезды, ложится шаль тумана на одинокие каменные деревья. прошлое неумолимо тянет под ребрами, сухой фольгой, острием копья царапая текст на внутренней стороне лунного сияния. и утром солнце призрачнее, чем голой зимой в поле. дазай ругается пиками грозных рек в далеких горах, почти режет глаза от соли. его низкий силуэт в ночном фатине сливается с чернотой леса, пистолет стреляет ровно два с половиной. дазай смеется громче треска сухих сосен, в различимой тишине его высокий голос отражается и множится более миллиона, затихает лишь в уголках глаз. и утром солнце всплывает белое, как морозная метель. черный на белом, белый на черном, белый на белом и черный на черно-белом. мел лица и скорбь оков на лице грешного. дазай смеется, будто его приговорили к смерти, оглядывается более миллиона и топит горе в утреннем дождевом шуме. вокруг склеп деревьев синий, как гробовая январская стужа, луна-солнце голубое, как кристаллы самого медленного снегопада, камни полуночно-синие, как стертые о металл грани сапфира в вихре бледного сияния. дазай ругается под нос, пачкая черно-бело-черное в лунной пыли зимнего солнца. каменные руины занесены блестящим снегом и до них не добраться даже вечерним утром, и дазай пятится, спотыкаясь о фольгу и копья разбросанные-разобранные-разбитые под ледяной коркой времени. солнце ругается на соленую луну более миллиона и скрывается в склепе белых каменных деревьев. дазай торопится и ругается под нос, срываясь на жалобный смех белого грешника, сосны трещат под его быстрыми перебежчатыми шагами, как кристаллы сухого беглого снегопада и это самая долгая метель за последние два с половиной солнца.