JAKTEN

Моё сердце всё ещё стучит, кожа чувствует, В лёгких ещё есть воздух, разум по-прежнему ощущает страх.

Этой ночью я бегу на зов волков,

Я бегу за волками.

***

      Зимнее солнце — столь же холодносердечное, как и вся природа, и её редкие дети, что смогли выжить в этих краях, снисходительно гладит крылья ворона. Чёрные зрачки птицы провожают каждого прохожего, пока не цепляются за знакомый, хрупкий человеческий силуэт с рыжими, длинными волосами и глазами, словно моря. Девочка улыбается радостно, заметив Ворона, и быстрым шагом двигается в сторону птицы, что опустился на деревянное ограждение одного из домов.       — Бабушка, это он!       Пожилая женщина не останавливается, продолжая идти по намеченному пути, с улыбкой бросая ей:       — Астрид, ты сумела запомнить его?       — У него глаза такие, бабушка… — девочка умолкает, будто потерявшись в своей же мысли, всё ещё глядя на Ворона.       Он тоже чувствует это — молчание, вызванное отнюдь не скудным словарным запасом детского ума. Так случается со всяким, кто засматривается в глаза Ворона дольше, чем стоит. Дольше, чтобы сознание успело подтвердить странное чувство, словно тебя в ответ изучает что-то намного разумнее, чем просто птица, и намного страшнее, чем сам человек. Девочка подносит руку к птице, та с готовностью льнёт ближе, чтобы принять что бы она не предложила ему. В раскрытой детской ладони покоятся маленькие куски хлеба, как если бы были оторваны по частичкам. Ворон рефлекторно водит головой, наклоняясь ближе к угощению.       — Бабушка, это правда…? — тише спрашивает любопытный голос.       — Что же? — мягко отзывается женщина.       — Вороны правда помогают волкам…?       — Когда-то наши предки считали ворон священными птицами, милая… — женщина останавливается, дабы перевести с возрастом затруднённое дыхание.       — А волки плохие! — так наивно восклицает девочка, хмуря брови. — Они нападают на деревню! Едят наших овец!       — Говорят, у ног того нашего верховного бога — Óдина, сидели волки, — она с улыбкой смотрит в сторону внучки, когда та оборачивается, с глазами, полными интереса. — А ещё был огромный волк Фенрир, предвещающий хаос и разрушение. Но будь то хорошие волки или плохие, что-то оставалось неизменным, Астрид… — чёрные глаза птицы также направлены в сторону старушки, глядя на неё с такой сосредоточенностью, словно может понять каждое слово. — …Вороны всегда дружили с волками. Поэтому говорят — остерегайся, если тебя преследуют вороны.       С тёмного клюва медленно скользит алое, капая в ладонь ребёнка. Та застывает, опуская свои большие, синие глаза к крови, и, словно чистая душа, внезапно познавшая жестокость природы, отшатывается, роняя хлеб и сразу же оттирая маленькую ручонку о край своей длинной юбки. Девочка спешно отступает, пока её руку резко не хватают, с беспокойством спрашивая всё ли в порядке. На снег падает ещё одна капля крови, прежде чем Ворон склоняет голову, клювом зарываясь в перья, пачкая красным и те.       Даже будучи осведомлённым, что по местным лесам бродит стая волков, такие же наполовину люди, как и он сам, Ворон, за все эти годы жизни в деревне, среди людей, точно знает только одно: волки — не друзья.       В ту ночь, когда деревню охватывает пожар, улицы переполняются людьми, что движутся в сторону долины, кто на лошадях, кто без, каждый пытаясь поместить в руках как можно больше своих принадлежностей. Ворон мерно опускается на ветвь одного из деревьев, пока не поддающегося пламени, и наблюдает за людьми. Те несутся в хаосе, избегая обломков падающих стен и колонн деревянных домов. До птицы доходит детский плач, звенят металлические миски, что падают из рук, пытающихся найти что-то среди беспорядка кухни, на которую секундой позже обрушивается горящая крыша, заглушая собой женский крик.       Небольшое сооружение, такое же деревянное, как и дома, и прозванное церковью, на что их предки сотни лет назад променяли своих богов, медленно теряет свои шаткие купола.       Где-то недалеко горит колыбель.       Ворон не покидает место — вороны не кочевники. Ближе к рассвету того же дня на горизонте виднеются первые лучи осеннего солнца, которые едва добираются до деревни, из-за окутывающего её дыма и пепла, что лёгким ветром проносятся меж всем, что в недалёком прошлом было людским поселением. Ворон делает несколько неопределённых кругов над останками церкви, на шестом взгляд цепляется за комок рыжих волос, слишком ярких на фоне серого шлейфа и обгорелой черноты, что покрывают кругом всё. Страшное осознание настигает инстинктов Ворона раньше, чем он успеет полётом устремиться вниз. Всё в его небольшом существе болезненно ноет, кости хрустят, словно сухие ветви под нещадным давлением. Мирно наступает секундный дождь из чёрных перьев, прежде чем, вместо вороньих когтей, земли касаются босые человеческие ноги. Ворон бежит к обломкам церкви, он использует всю мощь своего некрупного людского обличья, чтобы поднять обугленные куски дерева и откинуть в сторону. Он склоняется над лицом ребёнка, дрожащие пальцы, словно позабывшие — каково это иметь руки вместо крыльев, касаются её лица. Ворон убирает назад её волосы осторожно и чуть неуклюже, только чтобы подтвердить свою догадку. Руки, что ниже предплечьев, всё ещё тянутся чернотой незавершённого превращения, гладят детские щёки. Руки, что всё ещё не слушаются хозяина, обнимают холодное детское тело. Ворон не плачет — вороны не скорбят.       Со стороны долины слышен вой, и ещё несколько, следующие первому. Снова и снова, всё ближе и ближе. Ворон спешно опускает тело человеческого дитя на землю, от него требуется минута, чтобы обратно принять свою птичью форму, когтями цепко хватаясь за платице девочки, когда развалины деревни принимают новых гостей. Волки заходят на территорию деревни стаей, расхаживая среди того, что осталось от домов жителей, тут и там выискивая и находя трупы. Ворон чует, Ворон знает — волки наполовину. Словно почувствовав его, белый волк, остановившись в центре, недалеко от церкви, нерасторопно оборачивается к Ворону. Тот всё ещё не отлетает от трупа девочки, с непроницаемостью в чёрных глазах принимая взгляд светлых серых. Волк наступает медленно, словно давая ему времени решить свой следующий шаг. Он знал раньше, чем обернуться к нему, даже от одного его присутствия — птица наполовину. Зверь предупреждающе оголяет клыки, опуская глаза от птицы к телу под её когтями, и поднимая свой взор обратно, как если бы желал узнать намерение Ворона охранять труп, к которому не касается. Птица, на животных инстинктах почувствовав необходимость действовать, одним взмахом опускается на запястье безжизненного тела и, переборов внутри себя что-то, виданное только ему, вонзает клюв в ладонь, испуская кровь и отрывая кусок мягкой плоти. Той самой ладони, из которой та подкармливала его. Ворон знает — волк не поймёт. Ворон знает — волк ожидал, когда он покажет, что тоже здесь ради еды. Зверь пристально следит за тем, как кровь тонкой речкой течёт по чёрной земле. Ещё несколько бесшумных шагов под сильными лапами хищника, и Волк встаёт рядом с трупом, наблюдая за птицей уже с меньшим напряжением во взгляде, будто та оправдала его ожидания. Ведь не бывает так, чтобы они — хищники разных видов, не брезгующие питаться трупами, оказались в подобном месте не ради пира. Ведь не бывает так, чтобы они — нечисть, что так ненавистна христианами, нашли друзей среди вида людского. Он опускает голову вниз и принюхивается к крови, затем медленно поднимает морду к Ворону. Птица всё ещё стоит горделиво, сложив величественные крылья по бокам, и не покидает тело, которое не собирается отдавать на растерзание волкам. Зверь приближается к Ворону достаточно, чтобы, высунув язык, провести им по клюву птицы, вылизывая не успевшую остыть кровь. Волк отстраняет голову и испускает короткий выдох сквозь ноздри. Он раскрывает пасть и ведёт челюстью, отворачиваясь, дабы посмотреть вслед своей стаи. Совсем скоро Волк исчезает в дыме, оставляя после себя лишь глубокий запах леса и свежей плоти. Глаза Ворона вновь опускаются к лицу дитя.

«Волки — не друзья, Астрид».

***

      С того дня Ворон больше ни разу не видит ту стаю волков, у себя в уме заключая ничтожную вероятность новой встречи, ведь он не летит к лесу, а волкам больше незачем приходить сюда, добычи нет, животноводства — тоже. Тихое бытьё над разрушенным поселением нарушается спустя пару лет, когда на территории появляются первые палатки. Воодушевление Ворона, вызванное возобновлением людской жизни на долине, пропадает так же быстро, как и успело появиться, стоит понять, что прихожане — охотники. Ещё спустя три месяца, на земле некогда падшей деревни, что заросла травой после дождей, начинают строить первые дома и конюшни. Ворон выжидает, Ворон наблюдает. Эти люди другие, птица чует, где-то глубоко в сознании уже знает, что не стоит к ним приближаться, и всё же поддаётся обманчивому самовнушению, что людям незачем охотиться на ворон.       Самообман когтями охотничьего сокола хватает его за горло, когда Ворон, приблизившись слишком близко к поселению, привлекает внимание одного из мужчин. Приоткрытая щелчком клетка и вылетевшая из неё птица — намного более опасная и хищная, застают бродячего Ворона врасплох. Тот хаотично машет чёрными крыльями, взлетает высоко и тянет за собой сокола, в надежде, что тот отцепится и на рефлексах, выработанных впоследствии одомашнивания, отпустит его из своих когтей и вернётся обратно. Несколько тёмных, поражённых перьев устремляются вниз, отмечая начало вороньей гибели. Ему никогда не приходилось предстать перед природными врагами, никогда не приходилось биться за еду и выживание. Видимо, все эти годы жизни среди людей и доверие, что он питает к человеческому роду, отчасти притупили в нём естественные инстинкты к угрозе. Громкое, истошное карканье, какое Ворон никогда ранее не издавал, сотрясает пасмурное летнее небо.       Ворон делает ещё несколько отчаянных попыток задеть сокола клювом или подцепить когтями хоть какую-то часть его тела, чтобы высвободить своё, но попытки оказываются слабыми, а противник слишком ловким. Превратиться сейчас, на высоте птичьего полёта, всё равно что предпочесть одну смерть другой. Он не успеет принять обратно воронью форму, прежде чем его не привыкшее к пребыванию в человеческом обличии тело разобьётся о камни. От деревенских суеверов, что когда-то проживали на этой земле, Ворон слышал разные истории о нечистях и других таких же тварей, как он сам. Те рассказывали, что оборотням ничего не стоит за миг превратиться в человека и обратно в волка, ибо те практикуют это всяко чаще, чем другая нечисть. Если это действительно так, то Ворону сейчас жаль, что он не умеет также. Он не вовремя вспоминает и рассказы о том, что многие особенности той или иной твари связаны с сочетанием его вида с людским. Говорили, что в своём волчьем обличии оборотни почти теряют связь с человеческой частью сознания, становясь клубком инстинктов. Ворон не знает, сколько из всего этого было выдумкой, но когда услышал, что те же самые суеверы рассказывали об его виде, он пришёл к выводу, что люди знают даже больше, чем стоило. Те были правы, вороны, в связи с их поражающим умом, сохраняют абсолютный контроль над своим человеческим сознанием, даже будучи в своей птичьей форме. В действительности, твари его вида и не нуждаются в том, чтобы часто превращаться в людей, ибо существенной выгоды в этом нет, как нет особых причин: коммуникация слишком хорошо развита среди них.       Птица убеждается в этом вновь, когда окутывающая их мгла боязно дрожит, прежде чем рассеяться, пропуская стаю ворон, которые мгновенно окружают их. Очередное карканье, намного тише, вырывается из его истощённого тела, сразу же растворяясь в потоке других. Стая нападает на сокола словно по выработанной стратегии, атакуя со всех сторон, вырывая перья и заставляя отпустить схваченную птицу, одичало отлетая и стремясь обратно вниз, поняв, что стая берёт числом. Чуть истерзанного ворона поддерживают другие сородичи, окружая его и сопровождая в полёте, направляя в сторону леса. У Ворона слишком мало сил и контроля над собственным измученным телом, а крылья сородичей, что надёжно подстраиваются под его собственные, внушают достаточно доверия, чтобы следовать за ними. После пары намотанных кругов над лесной чащей птицы слаженным полётом спускаются вниз. Находясь уже ближе к земле, Ворон чувствует предательскую слабость во всём своём существе и ощущает, как крылья сами нависают безвольно, рефлекторно складываясь обратно. Птица почти бесшумно падает на мягкую летнюю траву, казалось, теряя сознание. Вороны всё ещё облетают территорию, сверху следя за раненой птицей, но не спускаясь к ней, словно та уже находится в надёжных руках. Несколько пар светящихся из темноты густых деревьев глаз мирно наблюдают за тем, как Ворон падает на землю.       Один из хищников делает первый шаг вперёд, под пробравшимся туда редкими лучами солнца блестит белая шерсть на сильной лапе зверя, что ступает ближе к птице. Белый волк осторожно склоняется над телом на земле и ведёт носом по перьям, втягивая запах крови. Другие волки, осмелившись, тоже предпринимают попытку приблизиться. Все они уже учуяли — птица наполовину. Вожак стаи отстраняется от Ворона и издаёт тихий рык в сторону, останавливая всеобщее движение. Над головой тучи вновь закрывают солнце.

***

      Одиночка. Пожалуй, это слово охарактеризовывает большую часть прожитой Вороном жизни. Он ощущает себя отшельником и когда крыши домов заменяются гнездом, куда сородичи переносят его. Пробуждение сопровождает внезапная тревога, стоит Ворону вытянуть шею и осмотреться, замечая волков, расхаживающих меж деревьев, большинство которых носят на своих крепких ветках тяжесть гнёзд. На земле виднеются дома, куда более простые и неровные, чем те, которые стоят в деревнях. Из некоторых выходят люди — нет, Ворон чует — люди наполовину, хоть и в человеческом обличии. Женщины в туниках, мужчины в брэ и с оголённым торсом, на телах большинства заживают раны. Ворон знает, что твари, подобные ему и им, не придерживаются того же мышления, что и люди. Нагота для нечисти не что-то смущающее, а показательное слияние с природой и тем, какими та задумала их. Несмотря на это, Ворон заключает для себя, что не только он находит больший комфорт в своём птичьем обличии, а и все из его вида. Гнёзда служат тому подтверждением, как и дома, которые, как он решает после недолгого наблюдения, принадлежат только волкам.       Где-то недалеко раздаются восторженный вой и тихое карканье. Он переводит взгляд внимательных глаз в сторону звука и видит, как другой ворон кружит вокруг волчьего щенка, периодически спускаясь к нему, чтобы игриво подцепить уши кончиками когтей. Недалеко стоящие волки, будучи в своей людской форме, и тоже следящие за игрой птицы с щенком, тихо смеются, о чём-то переговариваясь. Ворон в любопытстве склоняет голову вбок, с жадностью слушая, ведь уже давно он не слышал человеческую речь так близко и непринуждённо. Холодный взгляд серых, отныне не звериных глаз из тени пристально следит за каждым движением нового обитателя леса. Птица когтями цепляется за край гнезда, чувствуя, как тело жалобно ноет после утреннего происшествия, но она и не собирается приблизиться к волкам больше дозволенного. Лишь услышать чуть отчётливее речь, почти позабывшуюся, если бы только не собственные мысли в голове. Выдержки хватает только на первый размах крыльев, что позволяет выбраться из гнезда, и осознание опрометчивого решения настигает Ворона, когда остаётся лишь отчаянно царапать кору дерева когтями, надеясь на менее болезненное приземление. Зверь тихо цокает, убирая руку от лица, которой до этого момента гладил шрам на подбородке, и, выходя из тени, бросается в сторону дерева, начиная превращение в процессе бега.       Вид шелковистой травы перед глазами птицы заменяется внезапно появившейся волчьей спиной, покрытой белой шерстью, и по ощущениям такой же мягкой, как и трава, когда Ворон падает на неё. Зверь пробегает расстояние ещё в пару деревьев, прежде чем остановиться, небрежно сбрасывая птицу на траву. Ворон расправляет крылья, и ещё одно перо мерно падает вниз. Он складывает их обратно, настороженно смотря на Волка. Тот подходит к птице медленно, зрачки зверя сужаются, показывая некое раздражение, которое Ворон и удивлён, что смог прочитать в его светлых глазах. Волк останавливается напротив, чуть сгибает передние лапы и, опустив морду к птице, выпускает тихий, словно упрекающий рык сквозь клыки, после чего сразу же отстраняется. Ворон знает его. Ворон помнит его. Ворон убеждён — не друзья.

***

      «— Бабушка, это правда…?

      — Что-то оставалось неизменным, Астрид… Вороны всегда дружили с волками».

      Эту простую истину Ворон познаёт на следующий же день пребывания в лесу, когда с самого утра находит дома и гнёзда пустыми. Отдохнувшее за ночь тело, и крылья, что поддаются с большей послушностью, позволяют ему спуститься вниз, в этот раз без повреждений. Ворон недолго облетает местность, пытаясь понять причину внезапного исчезновения обеих стай. Добравшись до самого крайнего дома в тени деревьев, которые словно охраняют скрытость обитателя, птица цепляется за край круглого отверстия сбоку от дома, что, по всей видимости, служит источником естественного дневного света. Внутри дома, что из себя представляет одну лишь в меру просторную комнату, так же тихо и пусто, как и во всём поселении, которое будто бы покинула жизнь. Небольшой стол в углу, нож и несколько разбросанных свечей на нём, сундук, с отброшенной на нём одеждой, и шкуры, слишком много животных шкур на полу: каждая из них — пойманная добыча.       Острый слух ловит приближающийся бег, но это всё равно не помогает Ворону избежать поражения в битве инстинктов. Схваченная птица оказывается закинута внутрь дома и придавлена к шкурам жертв, какой и сам рискует стать, раз за разом попадаясь под лапу Волка. Белая шерсть зверя почти полностью покрыта алым, что пахнет безошибочно сладко для такого же хищника, как Ворон. Глаза зверя бегают по всему существу птицы, лапа давит несильно, только чтобы удержать на месте. Он чувствует, как бешено бьётся сердце в некрупном теле Ворона. Волк дразняще неспешно наклоняется к нему, как если бы каждый раз пытался учуять какую-то новую правду об этом Вороне. Хищник расслабляет челюсти, приоткрывая пасть, и птица видит зажатую между клыками кровавую плоть очередной добычи. Приблизив морду к Ворону, зверь тычет всё ещё тёплым мясом в его клюв, вынуждая забрать. Он неспешно отступает, облизывая остатки крови с клыков и ожидающе поглядывая на птицу. Только после того, как Ворон отрывает кусок от плоти, Волк удовлетворённо мычит. Чувствуя чужое пристальное внимание на себе, птица цепляет угощение и вылетает из дома. Вожак взглядом провожает её и, недолго спустя, принимает людской облик, дабы впустить в лёгкие такой присущий и успокаивающий человеческий вздох. Находясь уже в гнезде, Ворон с жадностью берётся за настолько желанную пищу, какой не пробовал уже давно. В одиночку ворону не напасть на лань. Охота была явно удачной. В уголке сознания Ворон находит патетичное преимущество в том, что они оба были не в своих человеческих обличиях, и ему не пришлось благодарить Волка за неожиданную щедрость. Ворон не доверяет ему. Ворон не понимает его: ведь не друг.

***

      Ворон наблюдает ещё несколько подобных исчезновений, пока в один из дней не решает последовать за стаей своих сородичей. Те оставляют ему место для полёта внутри клина, и принимают факт его присутствия с такой невозмутимостью, словно это рано или поздно произошло бы. Ближе к полудню он выясняет — вороны и волки охотятся вместе. Вороны выступают в роли разведчиков, которые, найдя добычу, приводят волков по их следу. В свою очередь, волки делают то, что умеют лучше всего — убивают, растерзав тело жертвы на тысячи кусков: каждое движение сопровождается коротким дождём из крови, которой хищники обмазываются, вылизывая её с добычи. Пировать обеими стаями после — обыденность. Ворон, хоть и не поучаствовав в самой охоте, всё равно присматривается ко всему происходящему, оставаясь в тени деревьев, и только к концу пира спускается на нижние ветви, всё ещё опасаясь как чужой стаи, так и своей.       Взор блуждает по окрестности, по собравшимся вокруг туши стаям, но птица всё равно не замечает белого волка, который был там ещё мгновение назад. Где-то внизу жалобно скрипит ветвь, и Ворон опускает взгляд, чтобы заметить, как Волк, опёршись о ствол дерева, выжидающе смотрит на птицу. Крылатый и хочет игнорировать зверя, но что-то в глазах Волка предупреждающе приглашает его спуститься. После недолгих раздумий, наконец решившись, Ворон расправляет крылья, бесшумно опускаясь на самую ближнюю к зверю ветке, оказываясь напротив кровавой пасти. Тот, будто следуя невысказанной договорённости, чуть разжимает челюсти, давая Ворону увидеть кусок плоти между клыками. Птица понимает, к чему её призывают, но в этот раз не поддаётся хищной сущности, продолжая смотреть в светлые глаза зверя, показывая, что отказывается от пищи. Ворон знает — слишком рискованно играть с инстинктами Волка, но тот всё ещё не друг. Хищник раздражённо бросает источающее кровью мясо на траву и, отвернувшись от птицы, следует за стаей, которая, уже расправившись с тушей, мирно двигается обратно к родной лесной чаще. Птица не сразу следует за ними, дожидаясь, когда её собственные сородичи закончат трапезу, и, когда те отлетают от шкуры и костей, что остались от добычи, Ворон внезапно ясно осознаёт — никто не взял с собой пищи, кроме тех, у кого волчата или птенцы. Недавний случай поневоле вырисовывается перед глазами яркими красками, подсказывая, что у Волка не было ни одной причины нести с собой пищу в поселение оборотней. Подсказывая — тот нёс её ему. Ворон всё ещё слишком горделив и самобытен, чтобы поднять откинутый в сторону кусок. Он коротко смотрит вслед за Волком, за которым идёт вся стая, после чего взлетает, присоединяясь к своей.       На третий день, проведённый в поселении двух стай, Ворон отчётливо ощущает, как животная сущность берёт верх над человеческим: неутолимый голод и потребность в плоти медленно пробуждают в нём хищные инстинкты. Он ловит себя на мысли, что слишком долго засматривается на волчьего щенка, оставленного совершенно одного, без присмотра, пока вся стая дремлет в домах, избегая солнца в зените. Успокоив себя тем, что волки — не друзья, а для хищника, подобного ему, лишь естественно преследовать добычу слабее и уязвимее, Ворон бесшумно опускается на камень, недалеко от щенка. Острый слух волчонка улавливает едва слышный звук размаха крыльев, и тот сразу же поворачивается к птице. Ворон внимательно следит за неуклюжими шагами щенка, который, со странной для его природы доверчивостью бежит к нему, спиной падая на траву перед ним, подставляя уязвимый живот. Волчонок убеждён, вороны — друзья. Ворон уверен — хватит лишь одного ловкого захвата когтём, чтобы вспороть щенку живот. Птица не двигается, а четвероногий смело подходит ближе, тычется носом в шею Ворона, просит ласки. Доверяет.       Птица клювом цепляет сухой лист, застрявший в шерсти щенка, и бросает в сторону. Холодные глаза безошибочно ловят каждое движение, наблюдая из тени, будто готовый предотвратить что бы то ни было. Ворон одёргивает себя, резко отстраняясь от волчонка и улетая прочь, словно было в происходящем что-то противоречивое. Белая шерсть блестит на солнце, когда Волк, опершись на передние лапы, коротко потягивается, прежде чем перейти на бег, преследуя тень крыльев. Спустя несколько сотен метров, относительно далеко от поселения, птица наконец-то опускается на ветвь, дабы изучить свою добычу, которую приметил. Заяц прислушивается к каждому шороху, затем встаёт на задние лапы, пугливо осматриваясь. Ворон — человек наполовину, ему не присуще испытывать необоснованный оптимизм касательно своих целей, поэтому, когда заяц выпрямляется, вставая в рост, он уже определённо знает — ему не схватить эту добычу, та оказалась слишком крупной. Нет места для беспричинных надежд, уверяет себя Ворон, но всё равно спускается ниже на дереве, присматриваясь и пытаясь выбрать подходящий момент, хоть здравые инстинкты продолжают уверять — ему не поймать эту добычу. Услышав шелест травы, заяц моментально заостряет уши, срываясь с места и теряясь из виду. Птица провожает свой обед раздосадованным взглядом, не знает, что его напугало, но что бы то ни было, оно совсем рядом, он тоже чувствует его присутствие. Ворон не отлетает, а медленно смотрит вниз, чтобы увидеть светлую макушку, пока до слуха касается глубокий, хриплый голос.       — Выведи меня на след.       Тёмные глаза с почти что человеческим удивлением изучают хищника, отныне в людском обличии. Ворон знает его. Белые как снег волосы, глаза, столь же холодные, как зимнее небо, приоткрытый рот, после бега мерно хватающий воздух, и белые клыки, слишком блестящие и острые, будь он обычным человеком. Взгляд птицы падает на слегка вздымающуюся грудь, плечи, спину, ничем неприкрытые множества шрамов, и нагота крепкого тела, какое может быть только у хищника, чья постоянная охота смастерила лучшее из его плоти. Волк инстинктивно водит языком по клыкам и поднимает взгляд к чужим изучающим глазам.       — Лети, — голос вожака звучит требовательно и мягко одновременно, дабы не задеть гордость Ворона.       Тот возвращает взор к тропинке, ведущую вглубь леса, колеблется всего на минуту, прежде чем взлететь вновь и скрыться среди деревьев, но Волк, превратившись обратно в зверя, с точностью знает, куда направиться. Трава и ветви мягкими иглами впиваются в лапы хищника, в беге словно и вовсе не касаются земли, а парят над ним. Волк периодически смотрит вверх, когда птица спускается к нему и в полёте задевает спину когтями, будто пытаясь обратить к себе его внимание. Чёрные перья в последний раз слабо гладят белую шерсть. Уже заметив добычу, Волк не нуждается в сопровождении, и Ворон отлетает, опускается на камень недалеко, мирно наблюдая, как природа вершит свою справедливость: как отчаянно бьётся хрупкое тело, схваченное хищником, как дёргаются конечности добычи, неспособного спастись, как тёмная шерсть покрывается алым — стекающим с клыков. Волк держит его между сжатыми челюстями до тех пор, пока жизнь не покидает поверженное существо. Наблюдавший за этим Ворон невольно приходит к выводу, что правду говорят — всё живое делится на три разряда: на врагов, конкурентов и добычу.       Волк резко дёргает сомкнутой челюстью, вырывая голову добычи, Ворон слышит, как хрустят шейные позвонки животного. Обернувшись, зверь бросает тушу на траву, ближе к птице, смотрит всё так же, как и всегда — холодно и выжидающе, словно всегда есть что-то, что Ворон должен сделать для него. Птица оказывается над свежей плотью спустя несколько секунд, следуя инстинктам, сразу же тянется к самому сочному куску, с которого всё ещё стекает кровь. Начав трапезу, крылатый даже не сразу замечает, как хищник наматывает несколько кругов вокруг него, после чего ложится на траву, спиной к птице, пока шерсть слабо проходится по крыльям, и направляет взгляд в сторону леса. Охраняет, догадывается Ворон. Ничто не нарушает лесной покой, кроме глубокого дыхания зверя и частого клацанья птичьего клюва. Недолго спустя, когда Ворон, закончив с пищей, начинает тереться клювом о перья, в попытке очиститься, зверь поднимается и шагает обратно в гущу леса. Птица наблюдает за ним с минуту, прежде чем взлететь, вновь накрывая хищника тенью своих крыльев, а затем и вовсе спуститься на спину Волка, складывая крылья. Ему не возражают.

***

      Это случается несколькими днями спустя, в особо пасмурный из дней. Стаи вновь выходят на «охоту», теперь Ворон знает как назвать их внезапные исчезновения и почему именно они отправляются вместе. По велению какого-то странного инстинкта, птица тоже покидает гнездо, когда все другие вороны взлетают. После случая в лесу уже зная точно, как работает стратегия совместной охоты у этих двух видов, Ворон следует за сородичами, примкнув к одной из группе птиц, когда стая разделяется, дабы быстрее найти добычу. Последние лучи закатного солнца, едва пробивающиеся сквозь тучи, светят в глаза — чёрные даже при свете. Лес тянется тёмно-зелёным пятном и завесой из тумана, на редкость густого сегодняшним вечером. Взгляд Ворона то и дело падает вниз, где волки быстрым бегом следуют за птицами, спереди стаи носится вожак, с таким отличающимся цветом платиновой шерсти. Долгий полёт прерывается внезапным карканьем, когда кто-то из ворон, подав знак, устремляется на северо-запад. Мгла становится всё гуще, затрудняя задачу обеим стаям, но птицам, в конце концов, удаётся заприметить «добычу». Слово проносится в голове Ворона, насмешливо намекая, что точно также добычей он недавно называл и грызуна, а сейчас перед глазами грациозно поднимает голову целая лошадь. Крылатые устремляются вниз, дабы привлечь внимание волков и направить их в сторону лошади, а Ворону остаётся лишь покорно следовать за ними, несмотря на нарастающее внутри дурное предчувствие. Он прожил рядом с людьми слишком долго, чтобы не знать — этой лошади тут не должно быть.       С каждой следующей секундой они всё ближе к земле, туман всё больше окутывает деревья и полянку, где стоит их добыча. «Но её здесь не должно быть», — мысль укрепляется. Волки, взяв направление к лошади, совсем скоро оказываются там, а у Ворона нет резона волноваться о возможности, что его опасения окажутся правдивыми — ему нечего терять. И несмотря на это убеждение, некрупное сердце боязно бьётся в птичьем теле. Ворон всё отчётливее видит это — слишком спокойное и чрезмерно ухоженное животное, какое не может быть в дичи. Волки выбегают из деревьев, строем плавно окружая добычу, которая резко встаёт на дыбы, заполняя тишину громким ржанием. Затуманенное надвигающимся полнолунием зрение на миг проясняется, когда перед глазами вожака раскрываются крылья, перекрывая ему путь. Волку не нужно гадать, кто это именно, он узнаёт его среди крылатых, он чувствует его. Ворон хаотично машет крыльями, отбрасывая пару перьев, пока пытается донести предупреждение. Прежде чем Волк успеет понять его, первый выстрел охотничьего ружья, прорезав общий шум, добирается до слуха вожака. Кто-то из хищников истошно скулит, из задетого пулей уха льётся кровь, и зверь мигом отбегает от лошади. Все другие, словно тоже позабыв о человеческой части их сущности, вместе поддаются общей тревоге и, оставив лошадь, несутся обратно к лесу, пока из кустов слышится звук перезаряжаемых охотниками ружьев. Ворон каркает снова, так громко, как только сможет, и сородичи, расслышав сигнал, снова взлетают вверх, покидая территорию. Взор птицы прослеживает за взглядом вожака, направленный в сторону одного из охотников, который с досадой подаёт голос, вновь приставив ружье к цели, вслед за одним из волков.       — А говорил, много медведей, — мужчина обращается к двум другим охотникам, раздаётся очередной выстрел, — что точно вернёмся с парой шкур!       Ворон видит, как холодные волчьи глаза заливаются кровью, тот наклоняется, словно готовится броситься вперёд. И прежде чем Волк сделает шаг, птица срывается с места и подлетает к охотникам, в попытке отвлечь их внимание. Один из волков беспокойно вертится вокруг вожака, призывая к действию, чтобы и тот покинул местность. Заметив летящего к нему ворона, охотник дёргано ведёт ружьём, пытаясь прогнать птицу. Ворон в полёте задевает ружьё и спешно отлетает, получая вслед проклятья. Из поверженного крыла падают ещё пара перьев. Очередная пуля врезается в кору, где-то рядом с вожаком, который отступает только, когда видит, что Ворон тоже летит к лесу.       Волк скрывается среди деревьев, следуя за птицей с таким остервенением, будто та стала его новой добычей. Обратной дороги хищник совершенно не ощущает, вся окружность сливается в одно пятно, а разум подаёт первые знаки туманности, с каждой следующей минутой, пока время близится к ночи. Ближе к поселению стай, Ворон снижает полёт, параллельно наблюдая за тем, как сородичи и другие волки тоже добираются до места. Оказавшись невысоко от земли, он инстинктивно приближается к белому волку, ослабив бдительность и настолько наивно позабыв о простой истине, которой он верил всё это время. Лишь когда тяжелая лапа с гневом сбивает его с воздуха, Ворон вспоминает — волки не друзья. Врезавшись о ствол ближайшего дерева, птица боком ударяется о него и падает на траву. Волки, окружающие вожака, не нападают, не двигаются и вороны, восседающие на ветвях и следящие за происходящим. Тёмные глаза Ворона, наполненные такой непривычной для него опаской, смотрят в ледяные серые. Зверь ещё несколько секунд поддерживает зрительный контакт, разгоняя чужой страх ещё больше, затем отворачивается и шагает вглубь чаши, скрываясь из виду. Никто не смеет двигаться следующие несколько минут, и даже ветер словно затихает. За облаками дразняще появляется и исчезает луна, дыхание хищников постепенно тяжелеет.       В тишине становятся слышны лишь мягкие шаги человеческих босых ног, ступающие на траву и возвращающиеся обратно к стае. Светлые брэ, прикрывающие нижнюю часть тела, и меховая накидка на плечах, напоминающая те, какие Ворон часто видел у людей. Вожак обводит взглядом сородичей и подаёт голос — глубокий, убаюкивающий.       — Выходите на охоту. В одиночку, группами, ваше решение. Задача каждого — прокормить себя и своих щенят как можно скоро. Берите их с собой, им не перетерпеть полнолуние голодными, — один из ворон уверенно опускается на плечо вожака, коротко каркая. — Присоединитесь к ним, — добавляет Волк, поднимая взор к крылатым, отдыхающим на деревьях. — Весь лес в вашем распоряжении.       Он кивает, давая знак, чтобы те выдвигались и, стоило первому волку ступить, словно внезапно вспомнив что-то очень важное, вожак проговаривает чуть громче, стаям вслед:       — Держитесь подальше от людского поселения, — последний ворон, сидящий на его плече, отлетает.       Стаи теряются из виду, Волк ещё с минуту смотрит им вслед, прежде чем обернуться к дереву, у которой всё это время лежал Ворон, к чьему существованию он так удачно проявлял безразличность. Вплоть до этого момента. Вожак делает к нему неспешные шаги и опускается напротив, подставляя руку.       — Тебе не взлететь, — спокойно констатирует хищник, выжидая — как и всегда с этой птицей, с этим человеком. — Схватить тебя рукой не составит труда, так что для тебя же лучше, если ты сам… — он замолкает, когда чувствует, как когти Ворона впиваются в предплечье.       Человеческая кожа, до смешного хрупкая, рвётся даже от простейшего контакта, но вожак не чувствует боли — слишком привык к ней. Однако нещадно ломает кости, что даже под тяжестью настольно лёгкого на подъём существа, ощущаются как оголённый нерв при малейшем контакте с чем-либо из наружного мира. Вожак не меняется в лице, мастерски скрывая воздействие Луны. Он поднимается на ноги, всё так же придерживая птицу на своей руке, пока двигается к дому, в котором Ворон ранее успел побывать. Зайдя внутрь, хищник опускает птицу на стол — один из единственных предметов в комнате, хоть чем-то напоминающую человеческий дом. Чёрные глаза преследуют каждое движение Волка, с застывшей тревогой в самом дне зрачков. Вожак кладёт руки на стол, на расстоянии друг от друга, чтобы наклониться к крылатому. Дом освещён лишь проникающим через небольшое окно лунным светом, но это не мешает ни одному из них: они бы увидели друг друга даже во тьме.       — Превращайся.       Тихое требование звучит для Ворона слишком чуждо, почти что на совершенно незнакомом языке, а сознание опровергает услышанное. За всё это время нахождения в лесу, он не видел ни одного ворона из своего вида, что превратился бы в человека. Глубоко в сознании птица даже допускает вероятность, что некоторые из стаи волков никогда и не видели ворона в человеческой форме. В этом и нет нужды. С появлением Ворона в поселении, вожак, впервые за многие годы, ощутил такое позабытое чувство людского любопытства. Эта нечисть отличается от других, Волк отчего-то чует в нём больше человека, чем животное, как он привык воспринимать себя, своих сородичей и других крылатых. Есть в этом Вороне что-то — не принадлежащее дичи. Впервые ему любопытно видеть человеческий облик ворона, впервые ему любопытно поговорить с одним. Молчание длится долго, но Ворон не отводит взгляда, смотря пристально в серые глаза зверя, человека. Волк вздыхает, заговаривает снова, в этот раз пытаясь звучать более примирительно.       — Необходим разговор, — для уточнения вожак добавляет: — Словами.       Оттолкнувшись от стола, он снимает с плеч накидку, открывая вид на шрамы, которые Ворон уже видел, но теперь их, кажется, даже больше, словно для Волка охота никогда и не заканчивается.       — Я уже почти забыл… — с горькой усмешкой продолжает вожак. — Ты же у нас совершенно человекоподобный, цивилизованный, да? И наготы своей стесняешься? — он бросает накидку на стол, рядом с Вороном, который слабо дёргается в сторону, инстинктивно защищая раненое крыло. — Прикрывайся, как закончишь.       Волк отходит от стола и выдыхает глубоко, пока откидывает голову назад, чувствуя, как ломота тянется вниз по позвоночнику, напоминая о полнолунии и голодном звере внутри. За спиной тихо, но вожак не торопит его. Ночной ветер гладит шерсть на шкурах на полу, раскачивая несколько тёмных перьев, что приземляются к ногам хищника. Он нерасторопно оборачивается, взгляд скользит по перьям, усыпанным у стола, плавно поднимаясь к лицу. Глаза сталкиваются с людскими, всё такими же завораживающе чёрными, как и у птицы. Ресницы путаются в смоляных волосах, сзади длиной прикрывающие шею, всякий раз, когда Ворон моргает. Тонкие пальцы упрямо придерживают накидку, прикрывающую в меру крепкое тело, как и у всякого дитя дикой природы, но существо всё равно остаётся меньше Волка, даже в людском обличии. Вожак подходит к нему осторожно, словно боясь спугнуть, в это время рассматривает Ворона так, как если бы тот действительно был добычей. Вожаку уже и сложно вспомнить первый и единственный раз, когда он увидел ворона в человеческом обличии: то был глава стаи, с которой они уже сколько лет ведут мирное сожительство. Увидел в первый и единственный раз, чтобы заключить договорённость. По природе своей они именно так и должны выглядеть, но горделивость и отречённость чужих человеческих глаз кажется вожаку чем-то далеко знакомым. Он останавливается напротив и следит за тем, как Ворон, оставшись сидеть на столе, скрещивает ступни, нервно разминая пальцы рук, чтобы сбросить последние признаки превращения.       — Как тебя зовут? — негромко интересуется хищник, скрестив руки на голой груди.       Ворон не сразу отзывается, как если бы решал надобность ответить на этот вопрос, затем всё же произносит низким, спокойным голосом.       — Лейв.       Волк вслушивается в его молчание, ощущая на себе не менее пристальный взгляд, будто Лейв был готов превратиться обратно в любую секунду, при малейшей враждебности со стороны оборотня.       — Рунольф, — так же коротко представляется вожак и протягивает руку к Ворону, чтобы убрать из волос чёрное перо.       — Я уже думал для рукопожатия, совсем забыл… — с усмешкой говорит крылатый, даже не шелохнувшись, когда к нему дотронулись, — …вы же лесные, дикие.       Вожак вновь ставит руки на стол, взяв птицу в ловушку своего присутствия и, склонив голову к груди, хрипло смеётся чужой колкости: он и забыл насколько злопамятными бывают вороны. Волк убирает последнее перо, что, удерживаемое накидкой, застряло где-то на плече Лейва. Рука скользит ниже, останавливаясь на предплечье, прикрытое тканью.       — Ты кровоточишь, — Рунольф слабо сжимает его руку, — вот здесь.       — Интересно, чья это заслуга, — огрызается Ворон, вырвав руку из чужой.       — Ты ведь… Забеспокоился тогда, потому что боялся, что мы нападём на людей, так ведь? — вожак горько усмехается, заметив, что Лейв даже не моргнул при подобном «обвинении».       — Только не говори мне, что это не то, что ты собирался сделать, — Ворон зеркалит его улыбку.       — И что если так? — Рунольф чуть склоняет голову вбок, вглядываясь во всепоглощающие глаза. — Ты бы предпочёл жизнь человека моей жизни?       — Это задевает твою гордость? — вопросом на вопрос отвечает собеседник. — Поэтому ты напал на меня?       — Я был зол.       — Одичал? — дразнит Ворон, ухмыляясь.       — Ты не доверяешь нам, — устало заключает Волк, на секунду прикрыв глаза.       — Ты только сейчас это заметил, вожак? — Лейв не отрицает.       — Твоё недоверие чуть не стоило мне жизни моих сородичей, — у Рунольф взгляд затуманен, пока он смотрит в глаза — тёмные, как и мысли хозяина.       — У меня нет причин доверять вам, — голос Ворона сквозит холодом, а на чужую слегка приподнятую бровь, с вопросительным выражением на лице, он лишь горько усмехается. — Эти пернатые мне не друзья.       — Мы тут все часть единой…       — Ты ещё не понял? Вы тут все мне чужаки, — Лейв выговаривает слова ему в лицо, надеясь, что сказанное пробьётся сквозь барьер чужой идеологии сплочённости. — У меня нет стаи.       — Я! — Волк хватает его за плечи и ловит его презирающий взгляд. — Я буду твоей стаей… — последние слова выходят хриплыми, а хватка становится сильней.       Лейв застывает от услышанного, первые несколько секунд даже не реагируя, пока боль от хватки не вырывает его из мыслей. Хищник перед ним внезапно горбится, шипит тихо, будто борясь с чем-то невидимым для Ворона.       — Ты в порядке..? — потерянность в голосе крылатого заставляет Волка снова тихо смеяться сквозь пульсирующие внутри голод и боль, что разгоняются по телу.       Руки с тихим грохотом падают на стол, скрежет, от царапающих дерево ногтей, неприятно режет чувствительный слух обоих, но зверь слишком дезориентирован, чтобы обратить на это внимание.       — Это не должно было случиться так скоро, дьявол… — сдавленный шёпот вожака внушает ещё больше тревоги.       — Что с тобой? — Лейв делает попытку дотронуться до чужого плеча, дабы привлечь его внимание и хоть как-то привести в чувство, но рука оказывается схваченной, едва он успевает её поднять.       Оборотень порывисто наклоняется к раненому предплечью Ворона и, высунув язык, слизывает всё ещё не затвердевшую на ране кровь. Ощущение шершавого языка и скользящих по коже клыков, заставляют что-то внутри Лейва дрожать. Они оба хищники, им незачем охотиться друг на друга, но правда остаётся всё той же — всё живое делится на три разряда: на врагов, конкурентов и добычу. Ему осталось лишь понять кто он сейчас для Волка. Дыхание зверя всё тяжелее, когда он поднимает голову, носом касаясь голого плеча и ведя им по шее, до самого уха, глубоко вдыхая аромат. Он резво хватает Ворона за другое плечо, словно ведя борьбу с собой, дабы сохранить хоть какое-то расстояние между ними. Лейв, до этого момента удачно продержавшись спокойным, слабо вздрагивает.       — Не дрожи… — тихо предупреждает вожак, тёмплым дыханием лаская бледную шею. — Он чует твой страх…       Рунольф не уточняет, кто — «он», но даже сам о том не задумавшись, Ворон уже знает — «зверь». Вожак нервно отступает, приложив руку к губам, вытирает остатки крови и не смотрит на Лейва, будто пытаясь защитить того от себя. Рука ложится на лоб, прикрывая глаза, пытаясь удержать что-то внутри черепа.       — Уходи, — голос Рунольфа нетерпеливый, переходит почти на рык. — Ещё продолжим этот разговор.       Ворон, наконец в полной мере осознав опасность ситуации, в котором они оказались, бесшумно спускается, ступни плавно ступают по мягким шкурам, двигаясь к Волку.       — Вожак, — крылатый зовёт его тихо, твёрдо, — выйдем на охоту?       — Уже слишком поздно, Лейв, под луной будет только ху… — хищник опускает руку и замирает, когда глаза ловят движение чужой руки.       Поднося ладонь к шее, Ворон острыми ногтями — всё ещё чем-то напоминающие когти, ведёт по ней, разрывая кожу и давая алому, скатившись, скопится во впадине ключицы. Волк следит за этим, не моргая, словно верит, что Ворон делает это специально, чтобы спровоцировать, а потом, резко превратившись обратно в птицу, оставит хищника с ещё большим раздражением и голодом. Однако Лейв поступает совершенно противоположно чужим ожиданиям: ступив ближе, Ворон поднимает руку, пальцами зарывается в платиновые густые волосы и приближает его лицо к своей шее.       — Остывает, — с усмешкой произносит крылатый, выводя его из оцепенения.       Рунольф и забыл, насколько справедливыми бывают вороны, всегда возвращая услугу. Руки тянутся к нему на голых инстинктах и прижимают к себе, будто боясь лишиться пищи, пока губы прижимаются к порезам на шее, оголодало собирая каждую каплю крови — словно нектар. Кровь не плоть, им не утолить голод полностью, но Волк всё равно облегчённо выдыхает, на секунду отстранившись от «пищи» и открыв глаза, чтобы заметить, как под воздействием обострения, не рассчитав силы, он почти сорвал с Лейва накидку. Ворон не спешит отстраниться, позволяя хищнику быть близко следующие несколько секунд, которых хватает, чтобы Рунольф вновь наклонился к шее. Ожидание нового укуса или ощущения высасывания крови, неожиданно для Лейва, заменяются мягким поцелуем на месте, где один из порезов всё ещё слабо истекает кровью.       Вожак чувствует тяжесть накидки на руках, обвивающих чужое тело, и медленно отцепляет кольцо, давая предмету упасть на пол. Лейв внутренне вздрагивает от ощущения горячей ладони, скользящей вверх по позвоночнику, но зверь Рунольфа чувствует, что сейчас это не страх — волнение. Ворон предпринимает попытку отстраниться от незнакомого ощущения, но его вновь тянут к груди напротив.       — Не смей превращаться, — Рунольф сжимает его тело в руках, словно так сможет остановить того. — В ином случае, после всего случившегося, я бы прогнал из стаи. Но ты… — вожак приближает лицо к его, заглядывая в обсидиановые глаза, — …Я хочу твоё доверие. Люди ведь так показывают его? — он берёт его руку в свою и возвращает на прежнее место, давая длинным пальцам Ворона обратно зарыться в его волосы: готовый быть для него человеком. — Позволив касаться к себе?       Лейв знает — ему нечего ответить на это. Словно прочитав это во взгляде Ворона, вожак тоже перестаёт ждать ответа, который придётся услышать. Отдав предпочтение тому ответу, что можно будет почувствовать, Рунольф слегка склоняет голову к плечу и почти невесомо касается тёплых губ своими, выжидая: он умеет, когда дело касается этого ворона. Стоит Лейву неуверенно раскрыть губы в ответ, как вожак, словно сорвавшись с цепи, затягивает его в свой голодный, жадный поцелуй. По бледному подбородку стекает слюна, смешанная с кровью, всё ещё покрывающую губы хищника.       Ворон не сразу замечает, как они медленно передвигаются, отступает некрупными шагами, пока вожак наступает. Он отстраняется лишь когда чувствует, как его спиной опускают на шкуры. Лунный свет падает на тело, что нависает над ним, «человеческое», — замечает для себя Лейв. Рунольф наклоняется к нему, оставляя короткий поцелуй на подбородке, прежде чем спуститься к шее, покрывая и её чуть виноватой лаской.       Ворон старался подавить своё любопытство всё это время, когда видел представителей чужой стаи в своём людском обличии, но сейчас, когда ему себя предлагает сильнейший из них, Лейв не смеет отказать себя в желании дотронуться до него. Тело, отточенное и одарённое столькими шрамами, словно природа заковала его как лучшее из своих оружий, теперь плавится под его руками. Ворон видит его нетерпеливость, вызванную полнолунием несдержанность и дикий блеск в глазах, которые вожак старается скрыть, спускаясь всё ниже, дабы дотянуться до каждого изгиба и каждого редкого рубца на теле, что сейчас заменяет ему пищу и необходимость в превращении. Из груди Лейва вырывается болезненный стон, когда Волк прокусывает плоть на внутренней стороне бедра, сразу же после примкнув к нему, чтобы поймать каждую каплю сладкой крови. Слишком сконцентрированный на частых укусах, со сложно прослеживаемой траекторией движения, будто Волк пытается нарисовать собственную карту на светлой коже, Ворон успевает только заметить, как Рунольф подносит руку к лицу и слизывает с пальцев алое. Лейв прикрывает глаза, пытаясь собрать остатки внимания, что рассыпается по всему помещению всякий раз, когда клыки, словно мягкие иглы, вонзаются в плоть, даря граничащую с удовольствием боль. Он не сразу реагирует на влажную фалангу, что плавно толкается в тело, пойманное в ловушке неожиданности. Когда острые когти нещадно проводят по плечам, вожак всё же останавливается, поднимаясь обратно к хмурому лицу.       — Доверие… — шёпотом напоминает Рунольф, не в состоянии скрыть дразнящей улыбки.       — Которого ты всё ещё не зас… — Ворон судорожно хватает воздух, не договорив, когда в тело толкается ещё один палец.       — Я не расслышал, — мягко отзывается Волк, целуя так уязвимо подставленную шею. — Повтори.       — Не дождёшь… — крылатый вновь не завершает мысль, сжав челюсти и прошипев, стоило Рунольфу двинуть пальцами, протолкнув те до конца.       — Скажи это, — хищник продолжает прокладывать запутанную дорожку из поцелуев на манящей коже, теперь багровеющую от его настойчивых ласк. Ворон молчит следующую минуту: вожак и забыл, какими упрямыми бывают вороны.       — Доверяю… — сквозь выдох выдаёт Лейв, открыв глаза, чтобы встретиться с пасмурно-серыми над собой.       — Да… Вот так… — удовлетворённая улыбка оголяет клыки, вожак касается его губ снова и снова, даря отрывистые поцелуи, оставляющие желание получить больше.       Едва оправившись от полученных ласк, Лейв чувствует руку, обвивающую его за талию и приподнимающую над шкурами. Удерживая верхнюю часть его тела на весу, Рунольф вновь целует, долго и требовательно, дабы не дать времени уловить момент, когда он оказывается в теле, столь чуждом по инстинктам. Он и забыл — как восхитительно ощущается человеческая плоть. Каждое следующее движение выбивает сбивчивые выдохи из лёгких Лейва, который сильнее хватается за плечи хищника, всё так же оставляя клеймо от своих когтей, подобно украшениям рядом с множествами шрамов. Ворон пытается вернуть ему ласки и касания с приятной мстительностью, словно наконец поддавшись своим природным инстинктам, и принявший тягу делиться с волком, — пищей и наслаждением. Спустя время Вожак замедляется, будто отбросив наваждение от влияния полнолуния, и осторожно опускает Ворона обратно, чувствуя, как его ноги обвиваются вокруг торса и как туманно сейчас смотрят чёрные глаза. Лейв закрывает их рукой, смеётся с забавой в тихом голосе, стараясь вдохнуть глубже. Насколько же неправильно происходящее, насколько же противоречиво всему. Однако сейчас, когда они оба люди — люди наполовину, им можно в полной мере побыть ими, не думая о том, что произойдёт, когда полная луна перестанет дурманить разум обоих.       — Тебе весело? — с улыбкой спрашивает вожак, прижимаясь ближе, тем самым давая острее и глубже почувствовать своё присутствие в его теле.       — Мы ведь… Разные виды, — тихо бросает Лейв в нависшую тишину, заполненную их тяжелым дыханием.       — Мы всё ещё люди, — широкая ладонь опускается на колено Ворона и ведёт вниз.       — Конечно… — с привычной ему усмешкой соглашается крылатый, вдохнув глубоко, когда Рунольф, качнув бёдрами, возобновляет движение. Словно почувствовав нужду вставить ещё что-нибудь, Лейв с ехидством продолжает: — А ещё ты моя…       — Стая, — твёрдо заключает вожак, затыкая чужой саркастичный рот поцелуем.       Ворон всегда был уверен — волки не друзья. И лежать под одним из них, в человеческом обличии, точно никогда не было в мыслях Лейва. Пожалеть об этом потом, списать всё на страх и замешательство кажется достаточно убедительным оправданием, чтобы забыть о том, что когда-либо, где-то там — за горизонтом, есть рассвет.

Они слишком опьянённые луной.

***

      Рассвет всё же наступает, встречая вожака тёплыми лучами, лениво проникающими в дом и освещающими всё, что осталось от его ночного видения — несколько чёрных перьев, рядом покоящихся на шкурах. Рунольф ведёт по ним рукой, как если бы был шанс, что под ними мог оказаться Лейв. Вожак не двигается ещё долгое время, пристально следя за тем, как утренний ветер раскачивает перья, унося всё дальше от него. Стол и нож на нём, всё так же редкие предметы, напоминающие о человеческом доме, отлетают к одному из стен. Вожак переворачивает и сундук, со скудным содержимым, нервно ища свою следующую жертву, но её не следует. Хоть зверь внутри и требует скорого превращения, он не может выйти к сородичам настолько разгневанным. Вожак прикрывает глаза, глубоко выдохнув и проглотив горечь, скапливающаяся во рту.       Тяжесть на плече — почти как плод воображения, но привычно острые когти дают необходимое ощущение реальности. Ворон успевает превратиться раньше, чем его хватают и полностью стаскивают с плеча. Последние перья выпадают прямо на глазах у Рунольфа, оставляя крылатого в его людском обличии. Лейв вдыхает, готовясь сказать что-то, но ни одному из них непривычно объясняться словами. Рука вожака ложится на заднюю часть его шеи, другой же, приобняв за спину, притягивает того ближе, прижав к себе. Плечи Ворона расслабляются, в груди сердце больше не колотится в тревоге, и ни одна мысль не требует отстраниться, ни один инстинкт не требует покинуть стаю. На выдохе Лейв произносит слово, как если бы одним этим обращением пытался в чём-то признаться.       — Вожак…

***

«Волки бывают друзьями, Астрид».