brighter, more, please

— Я первый в душ, — сказал Ёнбок, когда двери лифта открылись. Затем Сынмин заявил, что пойдет вторым. Минхо едва их слышал, в его ушах до сих пор звенело от поддержки их фанатов, а голова всё ещё плавала в водовороте адреналина и дофамина. — Минхо-хён, — раздается голос Чонина, вырывая его из своих мыслей. — Ты в порядке? Минхо рассеянно кивает. Он движется словно робот, когда оставляет обувь у двери, входит в свою комнату и закрывает за собой дверь. Его дыхание тяжёлое, будто он всё еще на сцене. Он сидит на краю и позволяет моменту остановится, позволяет его разуму воспроизвести прошлые события. Он не знает, как оказался в другой машине, сделав так, что Чан сел в ту, что ехала во второе общежитие, а не в его собственное, заставив обе машины остановиться у обоих общежитий, чтобы сделать пересадку. Он ругал того, кто так делал, если в этом не было необходимости. Это просто лишняя работа для наверняка недооплачиваемых водителей и долгое ожидание почти для всех после долгого рабочего дня. Он ругал тех, кто так поступал, но Минхо все равно садился в самый дальний угол машины, идущей к другому общежитию, зная, что рядом с ним будет сидеть Джисон. Может это было просто так, тело Минхо действовало само по себе, действовало из-за потребности почувствовать рядом с собой Джисона, даже если они едва расставались на протяжении всего дня съёмок, пересъемок, пения и смеха. — Хей, — сказал Джисон, садясь рядом с ним и пристегивая ремень безопасности. Минхо улыбнулся без ответа, его голова сразу расположилась на плече Джисона в безмолвном вопросе. Позволь мне почувствовать тебя рядом немного подольше. Минхо был уставшим. Минхо был на пределе. Это был день, когда выступление было тяжелым испытанием после слишком беспокойных ночей, а танцы были лишь задачей, которую нужно было выполнить. Но он справился с задачей и получил от Чанбина полушутливые аплодисменты за то, что он — про айдол, который сияет даже в свои темные дни. Минхо не хотел сиять. Он хотел закрыть глаза и наслаждаться темнотой. А его голова бы продолжала лежать на плече Джисона. Минхо сделал глубокий вдох, и ничего не сказал. Джисон тоже ничего не сказал. Он даже не достал свой телефон, чтобы полистать ленту, хотя это то, что он всегда делал в коротких поездках. Его рука отдыхала на ляжке Минхо в безмолвном ответе. Я здесь. Я рядом. Когда Минхо сделал следующий вдох. В его легких стоял только запах Джисона: смесь одеколона, средств для волос и остатков пота. Не отдавая себе отчета, Минхо прижался к шее Джисона, переместившись ближе к тому месту, где запах был сильнее, медленно вдыхая, чтобы аромат Джисона проник в каждую частичку воздуха в его теле, и еще медленнее выдыхая, чтобы он оставался как можно дольше. Пульс Джисона увеличился. Минхо мог чувствовать это, благодаря тому, где находились его губы. Так странно, чувствовать, как чье-то сердце так бьётся, и знать, что это из-за тебя. Так опасно, ведь можно легко прижаться к нему губами, чтобы почувствовать, как он гремит под чувствительными нервными окончаниями. Как заманчиво. Минхо никогда не был тем, кто легко поддается искушению. А может, и был, но только там, где был Хан Джисон. Он медленно наклонил голову и прижался губами к отпечатку яремной ямки Джисона под тонкой кожей шеи. Это был даже не поцелуй, а попытка почувствовать пульс Джисона, попробовать его на вкус. Минхо держал губы на этом месте, закрыв глаза, и тогда… его голова закружилась. Отпустив бешеный пульс, зажатый под губами, Минхо заметил, что в голове начинают включаться шестеренки, и он остановил их вручную. Он не хотел думать. Он не хотел думать. Он хотел чувствовать. Чувствовать больше запаха Джисона, кожи Джисона и всё остальное Джисона. Минхо хотел всего Джисона. Рука на его бедре сползла на его внутреннюю часть, туда, где Минхо был более чувствительным, даже будучи покрытым тонким слоем джинсовой ткани. Внезапно всё было слишком, и выдох, что покинул его легкие, был трясущимся и слабым. — Джисон, — прошептал он. Это был запрос, хотя Минхо не знал, на что. На то, чтобы Джисон разобрал его на части и собрал обратно, как кусочки пазла? На то, чтобы Джисон убрал руку, пока она не прожгла джинсовую ткань, не прожгла его плоть и не оставила шрамов на всю жизнь? Когда это стало так, что все его просьбы начинались и заканчивались Джисоном? — Ш-ш, бейби, — сказал ему Джисон, затихая, в то время как его рука пробиралась все выше и выше, переходя грань от опасности до откровенной катастрофы. У Минхо перехватило дыхание, и рука Джисона остановилась, просто стесняясь дотронуться до того места, где Минхо хотел, но боялся больше всего. Голос Джисона, в абсолютном контрасте, был низкий и тихий, как колыбельная, может, как успокоение для нуждающегося голода, вспыхивающему в грудной клетке Минхо. Он сказал это на английском, словно это была частичка его сценического образа, что пробралась в самый дальний угол этой темной машины. Минхо любил этот сценический образ Джисона, как любил и его душу отшельника, живущего вне сцены. Джисон звучал так, будто он тоже был уставшим. Будто он тоже был на пределе. Может быть, именно это и стало причиной того, что он небрежно положил руку на бедро Минхо, а Минхо беззвучно прижался губами к точке пульса Джисона. Когда устал настолько, что чувствуешь себя почти пьяным, когда напряжен настолько, что кажется, что вот-вот сорвешься. Когда они достигли их места назначения, общежития Минхо, Джисон неохотно опустил руку, и Минхо заколебался, прежде чем поднять голову и уйти. Он рискнул взглянуть на Джисона, и на его лице появилась улыбка. — Скоро увидимся, чаги, — сказал он. Его голос всё ещё был низким и тихим, словно шепот, что был предназначен только для Минхо, будто это секрет. Или может быть это то, во что Минхо хотел верить. Может быть, на самом деле, Минхо выдает желаемое за действительное. Может быть, Минхо так отчаянно думает о том, что ему обещают большее, потому что он хочет большего. Минхо хочет так много, что это пугает его. Хочет быть жадным и претендовать на все шепоты и секреты Джисона. Хочет всех прикосновений Джисона. Хочет всего Джисона. Какой смысл, если он не может? Какой смысл, если он должен сдерживаться и не давать волю своей любви? Любовь — это то, что стоит всего. Звучит как клише. Минхо танцует, потому что любит танцевать, и выдерживает все трудности карьеры и жизни, потому что любит то, что делает. Почему такого же не может быть с Джисоном? Почему он не может хотеть, и иметь, и любить? Прошло так много времени. Так много времени с тех пор, как он впервые сказал самому себе, что тепло, которое он чувствует внутри, должно оставаться внутри. Так много времени с тех пор, как ему впервые пришлось проглотить слова, которые так и норовили вылезти из горла при каждом взгляде Джисона, при каждом его прикосновении. Прошло так много времени, и сейчас Минхо с трудом пытается вспомнить, в чем была причина, почему он не может сказать слова, которые он хочет, и почувствовать, как тепло распространяется с его кожи до Джисоновой. Он не может придумать логическую причину, почему он не может получить всего Джисона. И до того, как реальность и логика настигнут его, Минхо встает с кровати, чтобы пойти в другое общежитие. Когда он застегивает куртку, он слышит голос Сынмина по ту сторону от его двери в спальню. — Джисон? Что ты тут делаешь? Из-за упоминания этого имени Минхо вскинул голову. Сердце забилось в два раза быстрее, чем обычно, и в тот момент, когда он повернулся лицом к двери, она распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся и раскрасневшийся Джисон. — Хён. — Джисони, — они сказали это одновременно. Оба запыхавшиеся, кроме того, что Минхо не двигался с тех пор, как пришел сюда. Они оба смотрели друг на друга и молчали. И внезапно, Минхо вспоминает сотню логических причин, почему он сдерживался все эти годы. Причины в виде косметики и средств для волос и остатков времени, проведенного на сцене. Причины в виде того, что их личная жизнь стала достоянием общественности, а время наедине они делили с менеджерами и сотрудниками. Слова забивают горло Минхо, они так близки к тому, чтобы выбраться, но застряли где-то, и он не может ни выплюнуть их, ни проглотить обратно. Он застыл на месте, его тело горит. Проходит еще несколько секунд, но они всё ещё не говорят. На глазах наворачиваются слезы, он видит, как брови Джисона сходятся вместе, и не успевает он опомниться, как они встречаются взглядами. Их губы соприкасаются, и это похоже на крушение. Это похоже на столкновение двух миров. Это похоже на полноценный выдох, впервые за многие года покинувший его легкие. Руки Джисона лежат по обеим сторонам лица Минхо и держат его так, будто он растает, будто исчезнет, если его не удержать. А руки Минхо цепляются за талию Джисона с таким отчаянием, с такой потребностью, что дает о себе знать, вырываясь из Минхо в тихом мычании прямо в губы Джисона. Он облизывает губы Минхо. Минхо чувствует его потребность, потребность иметь больше его. Когда они снова отстраняются друг от друга, в глазах младшего горит огонь. Огонь горит и на кончиках его пальцев, которые лежат на коже Минхо. Минхо угасает и пылает, глядя на него в ответ, его взгляд мечется между глазами Джисона и его губами, зацелованными и блестящими от слюны Минхо. — Джисон, — шепчет он, глядя на то, как время застывает, едва их разделяет дюйм. Это также и просьба, но прежде чем он успевает ее озвучить, Джисон говорит: — Я хочу тебя, — он говорит, переворачивая мир Минхо с ног на голову, меняя всё тремя простыми словами. — Я хочу, чтобы ты был моим. Его имя звучит так красиво, когда его произносит Джисон, голос сочится таким желанием. Минхо почти дрожит под пристальным взглядом Джисона. Говорит, и он уже близок к мольбе, близок к слезам: — Я могу быть твоим, — говорит он. Повторяет более правдоподобно: — Я уже твой. — Фак, бейби, — Джисон вздыхает, снова на английском, снова заставив его дрожать. — Да? — Да, — попытался сказать Минхо, но его прервали губы Джисона на его собственных, еще раз, поглощая его всего. Язык лижет до тех пор, пока колени Минхо не подкашиваются, и Джисон, воспользовавшись этим, поднимает его с пола и переносит на кровать. Минхо едва успевает вздохнуть, прежде чем Джисон укладывает его и, опираясь на локти по обе стороны от его лица, нависает над ним, а их ноги переплетаются. Минхо широко раскрывает глаза. Он весь напрягся, а его еще даже не трогали. Он даже не делал ничего, кроме как целовал губы Джисона. Но теперь он чувствует каждую точку соприкосновения их тел с такой силой, что задыхается от собственного дыхания. Вес тела Джисона над его телом. Вес его взгляда на нем. — Ты мой, — говорит Джисон, и в этих слова тоже есть вес. Он задерживается в воздухе между ними, тяжелый, пока тоже не разбивается, и Джисон повторяет это, ниже и тяжелее: — Ты весь мой. Жадный, хотел сказать он, потому что он всегда дразнил Джисона из-за его жадности, когда они шли куда-нибудь поесть, и Джисон хотел, чтобы они заказали два разных блюда, чтобы они смогли поделиться друг с другом, ведь он не мог определиться с одним. Когда он делает все возможное, чтобы все смотрели на него, когда они на сцене или перед камерами. Джисон всегда был жадным, и мысль о том, что он хочет быть жадным с ним, заставляет голову Минхо кружится. Ему не удается сказать ему это, потому что Джисон наклоняется, чтобы впиться губами в его шею. Затем тело Джисона сдвигается, и, боже, член Джисона скользит по его. Слои одежды между ними разделяют их, но Минхо может почувствовать его твердость через их все, и это заставляет его простонать. Этот звук был иностранным для его собственных ушей, звук, между стоном и плачем, потому что как Минхо жил всю свою жизнь, не чувствуя это? Как он вообще будет жить, не чувствуя это постоянно? — Джисон, — сказал он, на выдохе и высоко. Его глаза были закрыты, но он открыл их, когда Джисон отстранился, потеря прикосновений заставила Минхо почувствовать голод. — Я хочу тебя, Джисон, пожалуйста. Минхо очень хотел. Он хотел так долго, и сейчас не мог поверить, что он может просто попросить и получить это. Джисон улыбнулся, и, блять, эта его самодовольная улыбка, эта улыбка, что заставляет сердце Минхо парить, а ноги подкашиваться. — Я знаю это, Хён, — он сказал это с дразнящей ноткой в голосе. — Не похоже, на то, что ты очень тонко подметил это. Кожа Минхо точно загорелась. Он сгорает от стыда, потому что он знал, что не умеет скрывать свои чувства, свое желание. Но когда ему это говорит в лицо сам Джисон, у него кружится голова. Минхо чувствует головокружение, отчаяние и… — Пожалуйста, Джисон. Пожалуйста, — он только повторяет, будто это единственные слова, что он знал, будто достаточно сказать Джисону всё, что он хотел сказать. И это только заставляет Джисона улыбнуться ещё шире. Будто он понял это, будто его догадка оказалась верна. Рука Джисона проехала вниз, со стороны его лица до его шеи и грудной клетки, чтобы расположиться внизу живота. Медленно и мучительно, так преднамеренно. И это ощущается божественно, оставляя мурашки на коже Минхо. — Как насчет того, чтобы я сказал тебе, чего я хочу? Джисон не ждет от него слов, принимая его дрожащий выдох, как ответ. Его рука опускается всё ниже и ниже, обхватывает его поверх штанов. Давления достаточно, чтобы Минхо задыхался, глаза снова закрылись, чтобы сосредоточиться на обжигающем прикосновении. — Я хочу заставить тебя кончить, — голос Джисона говорит, когда глаза Минхо всё ещё закрыты. — С помощью моих рук. И моего рта. И потом на моем члене. Член Минхо дернулся. Его бедра вздрагивают от давления, он чувствует всё слишком сильно. Он чувствует руки Джисона на нём и его гордящуюся улыбку, когда он снова наклоняется, чтобы поцеловать его под челюстью. — Ты хочешь этого, малыш? — спросил он слишком близко к его уху. Это шепот, который еще больше зажигает Минхо. — Хочешь показать мне, какой ты красивый, когда кончаешь? Минхо стонет, придыхательный звук, не спрашивающий его разрешения, срывается с его губ. Смущает, насколько сильно он затронут, насколько сильно он хочет этого всеми фибрами своего существа. И как сильно он хочет показать это Джисону — его тело уже выдает это, двигаясь вместе с волевым движением руки Джисона, пока она не останавливается и не поднимается. Минхо издает отчаянный скулеж, открывает глаза и снова гонится за ощущениями. Джисон кладет руку на его бедро и прижимает к кровати. Грудь Минхо тяжелеет, когда раздается: — Мне нужно, чтобы ты ответил мне, Минхо. Его собственное имя эхом отдается в ушах, то, как Джисон произносит его — требовательно, пьяняще, идеально. — Да, — выдохнул Минхо. — Я хочу, Джисон. Я хочу этого, п-пожалуйста. Улыбка Джисона стала милой, любящей, и он поцеловал его снова. В груди Минхо стало странное чувство. Будто он всегда знал, что такое поцелуй Джисона, как будто он целовал его губы по утрам и на ночь каждый день своей жизни. Как будто он уже знаком с его вкусом, с тем, как все начинается мягко и медленно, а затем становится влажным и голодным, но Минхо вздрагивает при каждой встрече их языков. — Я могу? — спрашивает Джисон, его руки на ремне штанов Минхо. Вместо ответа, Минхо просто поднимает свои бедра, давая Джисону пространство, чтобы стянуть его штаны и трусы. Минхо ожидал, что он на этом остановится, но Джисон полностью раздел его, оставил полностью обнаженным, и сейчас голодно оглядывает его с ног до головы, останавливаясь там, где его член, горячий и твердый, упирается в живот. Минхо сглатывает, и слюна становится густой. Он вдыхает, и ему становится тяжело из-за взгляда Джисона. Руки младшего исследуют Минхо, проводя линии вверх и вниз по его телу. Некоторое время Джисон молчит. Он выглядит завороженным. — Боже, ты такой красивый, Минхо-хён, — говорит Джисон. Голос у него низкий, притягательный. — Всё в тебе идеально, я хотел тебя так долго. Их взгляды вновь встретились. Глаза Джисона голодные, они порхают по лицу и телу Минхо, вбирая его в себя, поедая его целиком. — Можно тебя пометить? — спрашивает он. Его пальцы легли на грудь Минхо, около ключиц, и Минхо застонал. — Там, где не видно, к сожалению, как бы мне этого ни хотелось. Я так давно хотел этого, чтобы ты стонал и видел, как твоя прекрасная кожа окрашивается в красный цвет. Боже, Минхо хочет этого. Он хочет, чтобы весь мир увидел отметины Джисона на его коже. — Могу я пометить тебя своим, Минхо-хён? Минхо горит. Он сгорает от желания принадлежать Джисону, чувствовать, что он принадлежит Джисону. — Пометь меня своим, — говорит он. — Сделай меня своим. Джисон ругается себе под нос. Опускается ниже, чтобы пососать кожу Минхо, чуть ниже ключиц, затем переходит к груди. Он берет в рот сосок и позволяет руке ущипнуть другой. Он продолжает играть с ним, пока его рот движется дальше вниз, целуя его живот, талию, бёдра. Звуки сосания, мурлыканье Джисона, словно он наслаждается этим вкусом, его вкусом, эхом отдаются в ушах Минхо. Он вгрызается в его бедра с голодом, который, несомненно, оставит свой след. Он так близко к тому месту, где Минхо хочет его, к тому месту, где его член затекает и отчаянно сопротивляется. Минхо хнычет, содрогаясь от высокого горлового стона. — Джисон, — умоляет он, его тело напряжено и горячо. — Ох, боже, Джисони. Но Джисон не останавливался, продолжая оставлять метку за меткой на коже Минхо. Он слишком поглощен тем, что делает, чтобы заметить, как Минхо запускает руки в его волосы, умоляя его снова и снова одним словом, что так необходимо. Затем Джисон снова переходит к его шее, влажный язык заставляет Минхо почувствовать головокружение. И он, конечно, всегда знал, чего хочет Минхо. Он прошептал между поцелуями: — Можно я отсосу тебе, красавчик? Минхо заикается. Он почти засмеялся. Может, он засмеялся. — Ты серьезно спрашиваешь меня об этом, Джисон? Джисон ухмыльнулся. — Я приму это за да. Он медленно опускается вниз, и Минхо снова теряет дыхание. Первое прикосновение к головке его члена — электрическое, язык Джисона кружится вокруг нее, облизывая, словно пробуя на вкус. Минхо только смотрит и не может поверить, что это реально, не может поверить, что это происходит. Ему кажется, что он может моргнуть и проснуться один в своей постели, но нет — тот огонь, который он чувствует внутри, не может быть не реальным, то, как его тело реагирует на самое простое прикосновение Джисона, не может быть просто сном. Губы Джисона размыкаются и обхватывают член Минхо. Идеальное, горячее тепло обволакивает его, когда рука Джисона проводит по основанию. Это так приятно. Минхо старается держать себя в руках и дышать. Он с трудом сдерживает рывки бедер, а ведь прошло всего несколько секунд. Затем Минхо видит, как трепещут ресницы Джисона, когда тот берет в рот еще больше, и давление внутри него нарастает так быстро, что Минхо задыхается от усилий сдержать себя. — Блять... Джисон, — говорит он, дышит, стонет. Минхо потерял контроль над собой. Он потерял контроль над своим голосом, над своим телом, которое хотело гнаться за наслаждением с каждым движением прекрасных алых губ Джисона вокруг него. Джисон отстраняется, и Минхо снова чувствует головокружение. Минхо наблюдает, как струйка слюны соединяет идеальные губы Джисона с его членом. Большие пальцы Джисона ласкают бедра Минхо, и он говорит таким мягким тоном, что Минхо кажется, будто он неправильно расслышал его слова. — Трахни мой рот, дорогой. Минхо почти кончает на месте. Чуть ли не хнычет от того, что Джисон просит его трахнуть его рот. Джисон. Его идеальный, прекрасный Джисон просит его использовать его рот для своего удовольствия. Как Минхо переживет это? — Боже, Джисони. Ты нереальный, — прошептал он, пораженный, на девятом небе от счастья. Джисон снова опускается, вбирает его в себя, пока его нос не упирается в пах Минхо, и тот непроизвольно вздымает бедра. Он чувствует, как Джисон расслабляет горло и дышит через нос, и начинает насаживаться на него. Сначала медленно, осторожно. Руки Джисона по бокам его бедер поддерживают его, когда толчки Минхо становятся все более отчаянными, и он хнычет каждый раз, когда его член упирается в горло Джисона, и дыхание младшего ударяется о его кожу, а влажные, греховные звуки отдаются в ушах. Это слишком, взгляд, и звуки, и ощущение идеального рта Джисона вокруг него. Это толкает Минхо к его концу так быстро, что он не может больше дышать, его движения беспорядочные, и отчаянные, и… — Я… ах. Я близко, Джисон. Джисон не останавливается, как он ожидал, не отстраняется. Вместо этого он сосет сильнее, всасывает щёки, хмурит брови, пока Минхо не упирается ему в горло с несколькими слабыми, отчаянными толчками, сопровождаемых стонами, которые вырываются изо рта Минхо прежде, чем он успевает их осознать. Оргазм обрушивается на Минхо как удар. Что-то неподвластное ему, что-то, что заставляет все его тело биться в конвульсиях, спина выгибается дугой, и спазмы заставляют его член выскользнуть изо рта Джисона, и нити спермы падают ему на лицо. Минхо открывает глаза, волны удовольствия захлестывают его, он задыхается. Он так измучен, но вид молочно-белой спермы на улыбающемся лице Джисона вызывает новый шок в его теле. Большим пальцем Джисон вытирает кончу со своего лица и подносит ее к своему рту, чтобы слизать. Когда голова Минхо снова начинает кружиться, Джисон наклоняется и целует его в шею, и говорит своим голосом, что слаще меда: — Ты даже на вкус такой хороший, Хён, — говорит он, облизывая его кожу, когда Минхо обхватывает его руками. — Как всё в тебе может быть настолько прекрасно? Минхо чувствует, что бредит. Чувствует, будто время остановилось, будто он больше не на Земле, а где-то близко к раю. Он чувствует себя самым счастливым человеком в мире. Улыбка Джисона запечатлевается на его коже, и Минхо крепче сжимает его руки. Это сюрреалистично. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Он притягивает Джисона ближе, и тот слегка задыхается, тихий звук едва доносится до ушей Минхо. Внезапно Минхо понимает, что это из-за боли, что приносит одетый член Джисона. Это просто нереально: Джисон заставил его почувствовать себя так хорошо, так необычно и так приятно, и ему даже не пришлось раздеваться. Дыхание все еще неровное, но Минхо шепчет: — Джисони. Я хочу больше. Хочу, чтобы ты трахнул меня, Джисон. Хочу заставить тебя почувствовать себя хорошо. Джисон распутывается и смотрит на него, действительно смотрит на него. Его глаза темные и почти не верят в услышанное. — Блять, Минхо, сейчас? У нас завтра есть расписание! Минхо это не волнует. Даже если за это его выгонят из группы, он не будет против. Он хочет Джисона с силой, превосходящей всё, что он испытывал за всю свою жизнь. Он хочет его до самой глубины души. — Я знаю, — просто сказал он, — мне всё равно. Глаза Джисона мерцают, темнеют и ищут глаза Минхо. Затем его лицо смягчается. Он наклоняется для новых, быстрых поцелуев. — Я буду нежным, — говорит он и отстраняется, чтобы начать раздеваться, сбрасывая с себя все больше и больше одежды, пока не оказывается полностью обнаженным. Минхо приподнимается на локтях и чувствует, как у него пересохло во рту. Гладкая кожа, изгибы мышц, напрягающихся при каждом движении. Его член, покрасневший до розового кончика и упирающийся в живот Джисона. Большой и красивый, с легким изгибом. Минхо хотел его у себя внутри. Джисон не дает ему шанса оправиться. Снова выцеловывает его тело, пока не касается губами его бедер, а его руки касаются кожи коленей. — Ты идеальный, — сказал он, и Минхо снова вздрогнул. — Так идеально, детка. — Минхо чувствует прикосновение его пальцев, медленное и сухое, но, Боже, так хорошо. — Твоя красивая дырочка, — продолжает Джисон между поцелуями, которые становятся все глубже, посасывая бедра, пока его пальцы обходят дырочку Минхо. — У тебя есть всё необходимое, Хён? Минхо кивает с дрожащим согласием, внезапно снова задыхаясь. Но Джисон не отстраняется. Он наклоняется ближе, и Минхо чувствует, как его язык проводит по его дырочке. — Ах, блять… Джисон повторяет действия, облизывая его дырочку, словно наслаждаясь десертом. Он подносит палец, чтобы слегка погрузить его за мышцу и ругается, когда его засасывает. — Блять, малыш. Я не могу дождаться почувствовать тебя вокруг меня. Он сейчас умрет. Минхо сейчас умрет. Он никогда не хотел что-то настолько ужасно. Он никогда не чувствовал этого каждым нервом своего тела. Его кожа пылает, а его дырочка трепещет вокруг пальца Джисона, когда он снова присасывается к его бедрам и бормочет в них, как будто не собирается отстраняться. — Смазка, дорогой. Глубоко вдыхая, чтобы успокоиться, Минхо роется в ящиках стола, находит смазку и передает ее Джисону, который улыбается, принимая ее, все еще нежась между ног Минхо. — Ароматизированная, да? — говорит он, нанося немного смазки на пальцы, чтобы согреть ее. — Ты любишь, когда тебя едят, детка? Тебе нравится, когда твою маленькую попку боготворят? В ответ Минхо вздрагивает всем телом. Мысль о том, что Джисон будет его есть, трахать языком его дырочку, мокрую и грязную. Это сводит с ума. Джисон ухмыляется, словно понимает его, словно слышит его мысли. — Я обязательно буду баловать тебя так, как ты этого заслуживаешь, чаги. Но сейчас, — говорит он, делая паузу, чтобы снова поднести палец к дырочке Минхо, — мне нужно вот это. Без всякого предупреждения Джисон начинает вводить средний палец внутрь, выбивая воздух из легких Минхо из-за такого вторжения. Он продолжает говорить, как будто самого действия недостаточно, чтобы заставить Минхо стонать во все горло, как будто этого ощущения недостаточно, чтобы довести Минхо до грани безумия. — Мне нужно растянуть тебя. И трахать, пока ты не заплачешь. Второй палец — еще одно внезапное вторжение, и от сочетания того, как Джисон сжимает ножницы и крутит пальцами внутри его, продолжая работать ртом, Минхо видит звезды с закрытыми веками. — Ты будешь хныкать, Минхо-хён? Будешь ли ты хныкать от моего члена, от того, как хорошо он чувствует себя? Контраст между тем, что Джисон называет его хёном и спрашивает, заплачет ли он от того, что его трахают, в одном и том же предложении, заставляет внутренности Минхо гореть. Джисон подцепляет пальцы, вводит и выводит их, и это ударяет по простате Минхо так неожиданно, что у него полностью отказывают легкие. На выдохе из него вырывается еще больше стонов, имя Джисона повторяется как мантра, как слабый хныкающий звук, который вырывается из самых глубин тела Минхо. — Джисон. О боже, блять. Это мольба, просьба, умоляющий крик о том, чтобы Джисон делал ещё, ещё и ещё, пока Минхо не взорвется, не превратится в пепел. — Пожалуйста... Пожалуйста, Джисони. Всё его тело содрогается, а руки сами собой двигаются, пытаясь ухватить Джисона за волосы, куда только можно дотянуться, чтобы остановить его, пока он не заставил его кончить. Вдруг свободная рука Джисона хватает его за оба запястья. Он приближается к его лицу и поднимает его руки над головой. Улыбка на его лице одновременно дразнящая и ласковая, как будто он гордится тем, что заставляет Минхо хныкать, но в то же время ему это нравится. — Дыши, чаги, — сказал он ласковым голосом. Минхо пытается медленно дышать через нос. Он моргает, и всё, что он видит — это Джисон, всё, что он чувствует — это Джисон. — Я не позволю тебе кончить. Минхо снова извивается, его стон заглушается губами Джисона, когда он снова опускается к нему, чтобы поцеловать, как будто он не может остановиться, не может насытиться. Минхо тоже не может. Джисон снова начинает ласкать его пальцами, глаза его темнеют, а он все продолжает работать ртом, заставляя Минхо терять рассудок и последние крупицы самоконтроля. — Держу пари, ты будешь выглядеть так мило. Покрасневший до шеи. Скулишь и умоляешь, пока твоя дырочка продолжает всасывать меня. Он добавляет третий палец, и больше не осторожничает, трахает то туда, то сюда и улыбается, когда Минхо стонет от этого, от того, как он чувствует, что открывается для него, как сдерживает свои запястья и огибает бицепс Джисона, удерживающего его руки. — Ты уже такой влажный и теплый для меня, Хён. Будто твоя маленькая дырочка была создана для того, чтобы я ее трахал. Единственное, что Минхо мог делать — стонать, снова и снова, умолять, пока Джисон не сочтет, что достаточно. Он спросил его о презервативе, и Минхо снова захныкал: — Нет, пожалуйста… без презерватива. — С ним было бы проще потом убираться, хён, — отвечает Джисон, его тон снова мягкий, а глаза горячие. — Мне всё равно. Пожалуйста… Я хочу чувствовать тебя. Пожалуйста. Джисон. Этого достаточно, чтобы убедить Джисона. Он полностью отстраняется. Садится обратно и приказывает: — Встань на колени и обопрись руками, детка. Есть что-то завораживающее в его мягком голосе, когда он приказывает Минхо встать на четвереньки. Он так ласково улыбается, обещая погубить его. Минхо делает то, что ему приказано. Он чувствует себя очень открытым и обнаженным. Полностью обнаженным, с задницей, поднятой кверху. Джисон придвигается ближе и осыпает поцелуями его спину и задницу, сладкими, легкими и очень нежными. — Я заставлю тебя почувствовать себя хорошо, хён, — сказал он. И он входит. Глаза Минхо закрываются, дыхание перехватывает на полпути к вдоху. Из него вырывается стон, наполовину от растяжения, наполовину от осознания того, что, боже, Джисон в нем. Всё ближе и ближе, пока бедра не встречаются с задницей. Минхо вздрагивает, потрясенный, а Джисон низко стонет. — Тебе так хорошо, хён. Блять. Джисон дает им возможность перевести дыхание, а затем снова начинает двигаться, медленно набирая ритм. Каждый толчок сопровождается стоном из уст Минхо, это ощущается так божественно. Минхо фантазировал об этом столько раз, что и не сосчитать. Трахал себя, думая о Джисоне, и думал, что это всё, что он когда-либо получит. Ощущение божественное, нереальное, и он здесь, сейчас. И все же это реальность, и она намного лучше, чем Минхо мог себе нафантазировать. Джисон сильнее задвигал бедрами, и Минхо застонал, зажмурив глаза от удовольствия. Он слышит хихиканье Джисона, дразнящий звук, который заставляет его внезапно осознать, насколько громким он только что был… А ведь в общежитии помимо них есть ещё три человека. Минхо закрывает рот ладонью, заглушая свои стоны, когда Джисон продолжает трахать его, быстрее, усерднее. — Думаю, уже поздно для этого, чаги, — сказал он дразнящим голосом. И, блять, он прав. Минхо не мог сдерживаться, но его мучила мысль о том, что остальные слышат его жалкие стоны и бесконечные мольбы. Джисон отдергивает руку и поднимает его, меняя их положение на вертикальное. Он обхватывает рукой его шею, несильно, но так, что Минхо извивается и стонет, сглатывая и чувствуя давление на горло. Ему страшно представить, как много он позволит Джисону сделать с ним, и как сильно он будет наслаждаться всем этим. — Дай мне услышать тебя, Минхо. Дай им знать, как хорошо ты себя чувствуешь. Минхо застонал. Звук отдается в ушах. Он будто унижен: звуки его тела, его потребность, которой нет конца, его донсэны слышат, как он разваливается на части. Джисону это нравится. Стыд заставляет его тело напрягаться, каждый влажный шлепок бедер Джисона подталкивает его вперед и приближает к краю. Джисон освобождает одну из своих рук и подносит ее к ноющему члену Минхо. От первого же прикосновения Минхо хнычет, а его руки сжимают заднюю поверхность бедер Джисона. — Близко, — непроизвольно кричит он, сам не замечая, как слова вырываются наружу, как инстинкт, который он не может контролировать. — Я так близко, Сони. Я могу кончить? Пожалуйста, можно я кончу? Беспорядочно двигаясь, Джисон хрипит: — Ты спрашиваешь меня? Тебе нужно мое разрешение, детка? Еще один толчок. Минхо так близко. Его дыхание сбивается, а он так близок. — Да... да, пожалуйста. Вдруг рука Джисона крепко обхватывает основание его члена, и он перестает трахать его. — Тогда я скажу: пока нет, милый. Блять. Минхо кричит, пытаясь отдышаться. Джисон отпускает его, и он слабый падает на кровать. Джисон переворачивает его на спину и наклоняется, чтобы поцеловать его снова и снова. В губы, в челюсть, в шею. — Я просто хочу, чтобы это длилось долго, малыш, — говорит Джисон, и его голос снова становится мягким. Минхо понимает. Он никогда не захочет, чтобы это закончилось. Он хочет оставаться с Джисоном до скончания веков. Он хочет забыть обо всём и обо всех остальных. — Я тоже, Джисони, — Минхо шепчет, — я ждал этого так долго. Это не так стыдно признать, как он думал — точно не тогда, когда это только вершина айсберга того, что хочет Минхо, не тогда, когда Джисон так смотрит на него, как будто он съест его целиком, плоть и кости, бесконечную любовь и желание. И не стыдно признаться, когда он знает, что Джисон тоже этого ждал. Джисон берет руки Минхо в свои. Медленно поднимает их ко рту и осыпает поцелуями тыльную сторону ладоней. Это так нежно. Так нежно, что Минхо чуть не плачет. В глазах Джисона столько любви, что Минхо с трудом переводит дыхание. Он кладёт руки Минхо на свою шею, ноги Минхо обхватывают его колени, и снова толкается внутрь. Он так близко. Минхо чувствует тепло его затрудненного дыхания, ощущает вибрацию его стонов. Джисон прекращает толчки и, кажется, занят тем, что пытается облизать каждый сантиметр кожи Минхо, голодно и жадно. Влажный след, оставляемый им, покрывает мурашками шею и грудь старшего. Минхо в отчаянии. Его тело движется само по себе, он сжимает член Джисона, когда тот перестает в него входить, и из него вырываются жалкие стоны, когда Джисон продолжает покусывать его кожу. — Джисони, — он говорит, умоляет . — Трахни меня, чаги. Джисон достаёт член до тех пор, пока только кончик не остается охваченным кольцом мышц. Затем он снова двигает бедрами, толкаясь в Минхо до тех пор, пока тот снова не застонет. — Никогда не думал, что у меня будет такое, — говорит Джисон, и его улыбка снова превращается в ухмылку, и, черт возьми, Минхо знает, что будет дальше, — что ты будешь умолять, чтобы тебя трахнули. Каждый толчок заставляет Минхо хныкать под младшим. От каждого слова, вылетающего изо рта Джисона, у него кружится голова, а на глаза наворачиваются слезы от напряжения. — Ты сказал, что ждал. А, хён? Ты так долго хотел, чтобы я тебя трахнул? Тон его голоса снисходителен. И то, как он подкрепляет свои слова еще одним покачиванием бедер. Минхо снова хнычет, чувствуя себя маленьким и бездыханным. — Сколько раз ты фантазировал об этом? Как близко ты уже подходил к тому, чтобы умолять меня? Минхо ничего не может ответить на это, не может отрицать. Так что вместо этого он умоляет, снова и снова: — Джи… Джисон, пожалуйста. Ах. Сильнее. Он чувствует, как по его щекам катятся первые слезы, переполняющие его. Джисон наклоняется и закрывает его лицо. Торопливо целует его висок, щеки, губы. Вдыхает его дыхание, касаясь кожи. — Боже, ты идеален, — говорит он, толчки становятся все более беспорядочными, лицо напрягается. Минхо знает, он близок к концу. — Ты, блять, идеальный, хён. Посмотри на себя. Сердце Минхо заходится так сильно, что он боится, что оно больше не поместится в его груди. Он уже вовсю плачет, а может, даже пускает слюни. Джисон смотрит на него, как на самое прекрасное, что когда-либо попадалось ему на глаза. Он целует его и облизывает, словно тот сладок на вкус. Он стонет его имя и бесчисленные комплименты, словно поэму. Минхо. Чаги. Дорогой. Джисон подходит к своему концу так же, как он пишет песни: захватывающе и разрушительно. Он выдыхает в такт ритму. Минхо следует за ним и чувствует, как приближается его собственный край, как дрожат его бедра и качается член при каждом толчке. Когда Джисон кончает, он с протяжным, приглушенным стоном прикусывает основание его шеи. И он кусает его, так, что наверняка останутся следы, так больно, что от этого жжения и от ощущения, как Джисон входит в него, у Минхо появляются звезды и он вскрикивает. — Ох, боже, блять… блять! Толчки Джисона сопровождаются еще более протяжными стонами, даже когда он довел себя до оргазма. Он не останавливается и продолжает трахать Минхо, пока тот извивается под ним. — Это то, чего ты хотел. Да, Минхо-хён? — говорит он, и его голос такой низкий, такой магический. Минхо дергается, когда он протягивает руку к его члену. — То, что ты всегда хотел? Быть наполненным моей спермой? Что-то похожее на рык вырывается из горла Минхо, когда он кончает. Что-то гортанное и громкое, что ловят губы Джисона. Он сжимает его член и Минхо выплескивает еще больше спермы на его живот, размазывая ее между ними, когда Джисон наклоняется ближе и целует его снова и снова. Минхо задыхается, его зрение расплывается, а тело обмякает, когда он приходит в себя. Он обхватывает младшего, и Джисон сладко целует его в щеки, снова и снова, и шепчет нежные слова. — Хён. Минхо-хён. Ох, чаги, я… Он не продолжает, но Минхо знает концовку. Он знает, что Джисон хочет сказать. Он знает, они оба уверены, и всегда были уверены, что это взаимно. — Я знаю, Джисони, — шепчет Минхо в ответ. Они больше ничего не говорят, и некоторое время не распутываются. Когда он наконец отстраняется, Минхо хнычет от внезапного ощущения пустоты, и Джисон целует его снова и снова. Он очищает его так нежно и снова прижимается к его груди, словно ему там самое место. Так и есть.

***

Утро следующего дня заглядывает в окно. Джисон все еще обнимается с Минхо в своей постели. После пробуждения Минхо даётся ещё несколько минут, чтобы посмотреть на младшего, вдохнуть его и прижаться к нему. Когда Джисон открывает глаза, на его лице появляется улыбка, мягче которой Минхо ещё ничего не видел. Улыбка, которая одновременно является и секретом, и признанием. Улыбка, которая затем падает на шею Минхо. — Я хочу поцеловать тебя снова, — говорит Джисон, его голос низкий и ворчливый. — Но утренний запах. Минхо ухмыльнулся. Ему всё равно. Ему всё равно на всё. Он хотел бы целовать Джисона везде и всегда. Сейчас что-то изменилось. Что-то сдвинулось, а вернее, встало на свои места. Теперь у них может быть большее. Он может чаще целовать Джисона, чаще обнимать его, чаще чувствовать его. — Давай готовится к практике, — сказал он, и Джисон кивнул. После быстрого раздельного душа, они идут на кухню, где солнце отбрасывает свой золотой ореол. Сынмин посмотрел на них двух и, без лишних слов, приготовил кофе на пятерых человек. Они разговаривают о разных мирских вещах, о расписании и сложностях хореографии. Они допивают кофе и одеваются, Джисон одалживает одежду у Минхо. И когда за ними приезжает машина, Джисон садится рядом с ним на заднее сиденье, между Минхо и Чонином, который занят своим телефоном. Машина едет в тишине, и в тихом полуединении на заднем сиденье пальцы Джисона переплелись с его.