Жертва

      Размазать, захватить, выдрать, наступить, разорвать, сдавить, полоснуть, отрезать.       Плоть, рёбра, печень, селезёнка, кишечник - на пол.       И тишина.       Эти стены знающие, не брезгливые, кровавый смрад - привычный для них парфюм. Проклятой обители никогда не наскучит красный, всё началось с него, всё им и завершится.       В любое другое время обстановка была бы милой и такой-такой родной. Незатейливый пол шашечками кивал бы тенями, муруя в потëмках комнаты бездыханное тело, глухие бесстрастные стены - надёжные товарищи, прекрасно хоронили бы в себе самую грязь - о, они это умели! - будь она хоть извращённым секретом, хоть вывернутой наизнанку мясной краснотой.       Вот только у личного Дьявола Уильяма Афтона любимый цвет жëлтый. И это всё усложняет.       Уильям умирает прямо перед тем, как смех вот-вот норовит сорваться с губ. Да, про сложности лучше не вспоминать. Потрошëные - здесь не жильцы, оно и к лучшему. Он задумывается о Майкле всего на миллисекунду, прежде чем сознание сдвигается во тьму, но мысленно ему смешно почти до истерики.       И опять вот так, не попрощавшись, истинно по-английски. Да и какая разница, клешне в его брюшине уж точно не до литературных изысков, Кэссиди не окончила даже начальной школы. Ха, ха.       Всё равно всё выветрится, переболит, затянется, захлебнëтся в той же черноте, и на свет явится обновлённый Афтон, чистенький, с иголочки, с мягкими кишками и нежными лёгкими, сядет за стол, как всегда, как сотни сотен раз до этого, и игра продолжится.       Вот только что-то ноющее, злое заворочается под кожей, вцепится и не отпустит до новой смерти. Оно стерало зубы в клочья, перемалывало сердце и отпечатывалось капиллярами в глазах. Это что-то очень напоминало слово «скотобойня». И оно было не по страх, нет, про то, что было гораздо более личным, полностью своим, что ощущалось так же естественно, как кожа, или как пальцы, но что нагло вырвили, разметали и присвоили себе. Как руку отрезали.       Уильям шарахает по кнопке закрытия вентиляции, исходясь белой яростью. Он прокусывает губу до мяса, но ему абсолютно плевать. Это место провоняло кое-чьей кровью, провоняло кое-чьей смертью... И Уильяма вымораживает, он не может продолжить, он ненавидит! Ненавидит быть для неё жертвой.       Утробный вой доносится из левого прохода. Кнопка чуть не вылетает из приборной панели, так сильно Афтон стукает по ней. Ярость затапливает мозг.       Это.       Противно скрежещет металл, и уродливая морда Чики появляется над головой.       Его.       Ублюдский смех этом гремит из правой вентиляции. Ногти трещат, сжимая столешницу.       Место!       Это его место. Это его немногословный пол и надёжные стены, это его право измазывать их в крови, это его право, нет, не право, натура, истина, суть - стоять на вершине, а внизу всё красное, красное, красное, выситься над бездной из удачно подвернувшейся плоти, это его судьба - смотреть, изучать, препарировать, это его - убивать.       Но никак не его - быть убитым.       Зачем это произошло? Когда случилось так, что Уильяма низвергли до этого красного зловония и теперь размазывают, отрывают, наматывают, малюют его священные пол и стены его же кровью, хотя холсты изначально создавились дня них! И ещё слово такое «жертва». Что ещё за «жертва»? Он не чувствовал себя жертвой, когда переломал все кости, мучительно подохнув и застряв в костюме, когда был замурован в комнате на чёртовых тридцать лет.       Так как же посмела эта малявка, этот выродок, заточить его здесь, заставить выплясывать под свою дудку! Он не рогатый скот, но его органы перемалывают в фарш, он не священный ягнëнок, но его раз за разом протыкают на алтаре, поднося на блюде лакомый кусок вечной бездне. Всё вокруг ничто, не из чего, не имеет ценности, о нет, лишь смерть приобретает вес в её глазах. Убийство - первопричина и цель, родина этой гниющей дыры. Исковерканное некогда его совершенное дело.       Персональный ад?! Персональный ад настанет, когда он доберётся до этого призрака, возомнившего себе всемогущим. Ох, как бы Уильям её убил. Стены пиццерии видели зло? Ха, но они не познали всей возможной жестокости, которую выродило его воображение в этой комнатушке два на два. Тогда было лишь злодейство, чисто практический интерес, но сейчас то Афтон полностью преисполнился садистской яростью.       Уильям бьёт по очередной клавише, и обогреватель протяжно урчит. Она, видете ли, хочет, чтобы он боялся. О! Он боялся первые смертей сто, но мелкой твари видно невдомёк, что человек привыкает ко всему. Например, к постоянной спешке, к тому, чтобы следить за всем одновременно, к уродам, представляющим смертельную опасность, к мусору, что выскакивает и донимает противными звуками, к злобе, ярости и отчаянию.       Как же жалко, как же плохо, как же...       Но разгорячëнная мысль прерывается не закончившись (уже стабильность), когда откуда то взявшийся Фокси прорезает уши визгом, заодно вгоняя в живот свой острый крюк.       Уильям шипит, пригвозжëнный к креслу, хотя смех всё равно срывается с губ мелкими каплями. Рваное движение робота, и красный летит на красное. О да, его кровь на некогда алой лисьей обшивке. Афтон готов поклясться, что кровь того визжащего пацанëнка, ровно как и размëтанные по эндоскелету рыжие патлы, шла Фокси гораздо-гораздо больше. Как мило, спасибо за светлое воспоминание, Кэссиди!       Но мысли прерывает специфический звук рвущейся кожи, Уильям дёргается, но сразу же кричит, кричит необычно, за столько времени от по-настоящему лютой боли.       Крюк заматывается в кишки, лёд металла жалит, опаляет и зарывается в них медленно, оглаживая и выбирая, точно ребёнок игрушку в магазине. У Уильяма глаза больше не глаза, а блюдца с жидкостью, от непреодолимой боли лезут на лоб в животном ужасе. Стены - секреты Афтона, глохнут от его же диких стенаний, пол - помошник Афтона, теперь пылесборник для его же красивой крови.       Что-то поменялось, теперь тут совсем по-другому. Уильям только что упал в глазах своих бетонных свидетелей, только что растерял всё достоинство, уливаясь слезами, но боги, боги как же ему всё равно сейчас, просто сейчас, сейчас нужно не это, нужно умереть, удрать от страданий, убегать у него раньше чудесно выходило, и даже извечная жажда жизни малодушно пасует. Крюк изгибается какой-то параболой, самым до одури больным сечением на свете, а глаза у Фокси не его, какие-то слишком по-человечески злые. Дьявол Уильяма Афтона наблюдает за его страданиями. Но, Господи, прямо сейчас, какой прок может быть от попраного достоинства, как же плевать! Его всегда потрошили стремительно, что же такое, почему сейчас так неспешно, так смакуя, что он может прочувствовать каждый миллиметр кишечного тракта!       Так невыносимо мед-лен-но...       Мед- железка поддевает нутро с кровавым хлопаньем       -лен- оттягивает в сторону и скоблит, скоблит, скоблит, режет и утаскивает       -но валит, валит на пол, развязывает тело, как воздушный шарик.       И этого она хочет? Чистое детское сознание, некогда подохшее в позе эмбриона, раскрыло в себе недюжиную ненависть. О, это целое представление, драка, ненависть праведная против ненависти животной, и, стены свидетели, сам зверь был только что съеден адом. Но что же, нет, нет, нет, не так просто, разве в аду может быть так сказочно-упоительно, так желанно и радостно до рези? И Уильям видит, как скалящаяся на него комната улыбается Кэссиди, как предвкушающе ненасытно взгляд призрака поселился в пластиковом глазу Фокси. Это её рай. Её приз, подарок. Право на месть цепенящую, неотвратимую, раз за разом, до скончания времён. Навечно.       Связки сдались, и всё, что оставалось Уильяму, это хрипеть, трястись, плакать и впервые в жизни лелеять смерть. С очередным громким хлопком плоти по плитке сознание начало угасать, по крупинке растворяясь во тьме. В самой волшебной и желанной тьме на свете. Но в аду нет спокойствия, и прямо сейчас в нём появилась чёрная дыра побольше, которая не отпустит уже никогда. Не после такого.       Осознание, что теперь Уильям Афтон - самая настоящая жертва.