мятный свитер моего малинового заката

Ёнджун приехал в деревню спустя долгих пять лет разлуки с этим местом. Он вдохнул в лёгкие свежий воздух, напитанный воспоминаниями из детства и голову закружило. Прошло пять лет, но казалось, что не изменилось совершенно ничего. Он тащится вдоль улицы, медленно переставляет ноги одну за другой пока в наушниках бит сменяется битом. Всё те же деревянные дома, местами заброшенные с разбитыми окнами, местами с ободранной краской, потому что живущие в них старики, оставленные детьми, не имеют ни физической, ни финансовой возможности чем-либо помочь своим разрушающимся жилищам. Те же незаасфальтированные дорожки, с растущей по колено по бокам травой. Асфальта нет, но воспоминания о разбитых коленях, подвёрнутых лодыжках и кровоточащих носах всё ещё свежи будто это было вчера. Ёнджун морщится и хочет схватиться за коленку от фантомный боли. Если бы не было наполнено тёплыми и приятными воспоминаниями из детства, это место казалось бы гнетущим. Людей меньше, всё разрушается, дети оставили своих родителей и перебрались поближе к городу, к жизни, а это место оставлено умирать. Уйди отсюда человек и природа возьмёт своё в считаные минуты. Вдалеке виднеется редкий лес, за которым река, в которой Чхве плескался ещё когда был ребёнком. С родителями, с соседскими мальчишками. Тогда были беззаботные времена, было легко и просто. Когда был маленький, Ёнджун много читал и верил в сказки, верил, что добро всегда побеждает зло, верил в людей. Сейчас Ёнджун взрослый. Ёнджун шагает по полоскам земли, оставленные редко проезжающими машинами, за спиной большой рюкзак, а в руке сумка. Он приехал на месяц. К бабушке. На самом деле семья разругалась ещё когда Ёнджун ходил в школу, с тех пор здесь и не был, но это проблемы его родителей, он не с кем не ругался. А сейчас ему 17 и он студент университета, и может сам решать, где проводить время и как жить. Он зол. — Бывает два вида журналистов: продажные и мёртвые. Я не хочу, чтобы мой сын был одним из них, — так крикнул отец, когда Ёнджун принёс бумажку о зачислении в средненький универ по общим меркам и вполне неплохой для тех, кто хочет быть журналистом. Тогда Ёнджун стукнул кулаком по столу, впервые за свои 17 лет, и взяв небольшое количество вещей, шагнул за порог квартиры. — Я на бесплатном, платить за учёбу не вам, документы не заберу, вернусь в конце августа, может быть, выгоните из дома — буду работать и учиться одновременно, но от мечты не откажусь, это по вашей части, — и впихнув наушники в уши, закрыл входную дверь. Потом он слышал, как она распахивается, чувствовал как кричит отец ему в спину, не слышал, но знал, что он говорит, и поэтому решительно не оборачивался. Ведь Джуну 17, в сентябре 18. И он уже сам принимает решения. Чуть больше часа в автобусе и он слышит от бабки на остановке: — А ты хто? К кому? Что забыл в глуши? — она пристально на него смотрит. Вглядывается. — К бабушке, я давно здесь не был. Может подскажите. — Субин чтоль? Субин. Чхве Субин. Младше на год, длиннорукий и неуклюжий малый живший за два дома от бабушкиного. Субин, тот самый, с кем в детстве в ледяную воду с головой, с кем по полям босиком, в колодце на цепи болтаться пока бабушка по шее не даст, за голубями побегать, ночью звёзды падающие считать. Вместе с младшим в сказки верить, валяться в поле в сене, в грязи после дождя, вместе в одной ванной отмываться. Субин на колени голову свою кладёт, смотрит на Джуна, просит его читать, неважно, что и о чём, говорит, что просто нравится слушать его голос. «Должно быть он уже школу заканчивает. Вырос небось» — думает Джун, расспрашивая бабульку, как дойти до дома. Не стоило. Ничего не изменилось, хотя прошло уже столько времени. Потом плетётся по жаре, не выпуская из головы имя Чхве Субина.

***

— Хальмони!!! — Джун кричит, что есть сил, маша рукой через забор старой женщине, — хальмони!!! — Ты кто? — старая женщина щурится, отставляя в сторону тазик с водой и некоторым количеством стирки. — Это я. Ёнджун. Чхве Ёнджун, — бабушка кажется неприветливой, так всегда всем кажется. Суровая женщина, та самая, что коня на скоку остановит, но в душе она хорошая, всегда была слишком доброй. Добрые, самые добрые люди обычно очень грубые и на это всегда слишком много причин. — Джуна, а чё приехал? Где родители? — женщина подходит к внуку и пытается забрать сумку, Джун не даёт, но бабушкам сложно отказать, поэтому вещи оказываются в чужих руках, — тяжёлая какая. — Там книги. — Сбежал? — Ага, — улыбается и кивает, плетётся за женщиной в дом. — Я так и думала, как там мама? Ещё терпит этого придурошного? — Она в дедушку пошла, а вот я.., — хихикает. — На долго? — На месяц. Приютишь? Бабушка заходит в дом и оставляет сумку на полу у двери, а затем обнимает Ёнджуна, плачет и улыбается. — Джуни, я так скучала, — отрываясь, осматривает, смотрит глазами наполненными любви и горьких слёз. Сколько раз эти глаза наполнялись слезами от тоски по своим любимым, — так вырос, такой взрослый уже. Боже, как время летит. Я так рада, что ты приехал. Женщина плачет, а Ёнджун достаёт маленький пакетик и дарит бабушке платок, новый, как она любит. Тёплый, он не на лето, на осень. Он купил его давно, когда был октябрь и было холодно. Не только на улице, но и в глубине его тела. Всё промерзало изнутри. Возможно там всё заледенело и никакое тепло уже не растопит. — Есть хочешь? Скоро Субин зайдёт. Помнишь его? Помогает нам тут всем в деревне. Мужиков мало осталось. А те, что есть и топора не подымут. Он помогает то тут, то там. Вот и кормим его. Такое попробуй прокормить. Кто ж знал, что так вымахает. Ёнджун смотрит как бабушка ходит по дому, что-то готовит, суетится, накрывает на стол, говорит о том, о сём, а в голове Ёнджуна сплошной белый шум и из воспоминаний образ Чхве Субина пред глазами.