Часть 1
21 августа 2023 г., 12:05
Пальцы Кавеха — чёрные: грифель карандаша, уголь, немного краски. Он ведёт ими, слегка задевая белую кожу, рисует сначала дугу, потом ещё одну и ещё — вырисовывает целые города, над лопатками — ветви священного древа.
У аль-Хайтама кожа белая-белая — белее, чем самые дорогие бумажные листы. Она немного покрывается мурашками, когда Кавех ведёт по его лопаткам подушечками пальцев. Это так щекотно, так раздражающе…
Так приятно.
Аль-Хайтам, правда, не знает, почему дал свое добро, почему оголил спину и сел под свет. Но сожалений в нём не было: Кавех молчал, касался бережно и лишь иногда — редко-редко! — опалял дыханием его шею. Тёплым. Щекочущим.
Он — холст, Кавех — художник.
Кавех дышит через раз — аль-Хайтам его прекрасно понимает. Книга — такая новая, такая интересная, — всего лишь мусор в руках — хлам. Чужие пальцы — тонкие, горячие, в чёрной краске, — всего лишь божественное благословение, всего лишь часть чужих рук.
Аль-Хайтам совсем не думает о том, где эти пальцы могут быть.
Аль-Хайтам совсем не представляет, какую ещё картину Кавех может нарисовать, например, на его груди или животе, или ниже…
— Эй, — Кавех говорит тихо, шёпотом; аль-Хайтам слышит его слишком отчётливо, — прекращай дрожать. Иначе я все смажу!
«Смазывай», — хочет сказать, но не говорит. Фыркает, намерено дёргает плечом. Кавех дёргается следом — неаккуратная черта.
— Это все из-за того, что кто-то неумёха.
— Эй!
Ах, если бы Кавех смазал… Если бы отвлёкся… Если бы аль-Хайтам был чуточку честнее с собой… Они бы поцеловались. А потом — нарисовали бы новую прекрасную картину из лёгкого эротического романа. Аль-Хайтам никогда не признается в том, что подобное читал; Кавех никогда не станет отрицать, что именно он эти книжки ему подбрасывал.
Аль-Хайтам слишком упрям. Кавех слишком боится всё испортить.
У Кавеха сердце бьётся быстро-быстро. Ах, как же маняще! Как же хочется прикоснуться губами — ощутить вкус чужой коже, смазать картину. Ах, как же хочется украсть поцелуй — не один, несколько, — провести руками по прессу, сползти ниже, царапнуть кожу бедра. И услышать — обязательно услышать! — на выдохе, вырывающиеся вместе с чувствами собственное имя.
Аль-Хайтам — холст, Кавех — художник.
И они оба боятся.
Пальцы к спине — мысли в сторону.
Сердца в унисон.
— Это так тупо, — тянет Кавех, — как только я дорисую, ты ведь сразу пойдёшь в душ?
И правда, думает аль-Хайтам, очень глупо. Иррационально. Абсурдно. Неразумно.
И правда, думает аль-Хайтам, это с самого начала было странной затеей. Странной, но манящей — пленительной. Странной, но согласился.
А затем оборачивается — Кавех чуть вздрагивает, поднимает испачканные руки, но не отдаляется, когда их носы соприкасаются.
— Это та ещё тупость.
И они целуются.
У Кавеха губы искусанные, в мелкую трещинку. У аль-Хайтама они мягкие, гладкие — идеальные.
Они целуются сумбурно, жадно, стукаясь носами — как дети, студенты, но не взрослые люди. И это так странно, так забавно — так опьяняюще нежно. Кавех смутно вспоминает, что его руки грязные — видит мельком, как пачкаются всё новые и новые участки чужой белоснежной кожи. Но имеет ли это значения сейчас? Нет, точно нет.
— Мы такие придурки, — говорит Кавех, отстраняясь. Он нависает сверху, его изящные пальцы, измазанные в краске, уже где-то в чужих штанах. Аль-Хайтам щурится, его щеки залиты бледным румянцем.
Это всё так странно и неправильно.
Это все так неожиданно.
Это все так сильно напоминает давний сладкий сон.
Аль-Хайтам не может его слова отрицать.
Это лёгкое наваждении — они просто слишком влюблены, слишком возбуждены и слишком желают друг друга. Слишком, чтобы пытаться что-то с этим делать. Слишком, чтобы в очередной раз молчать.
Молчание стало их отдушиной. Молчание стало их якорем в безудержном море чувств — и вот якорь поднят, их хрупкая шлюпка на двоих наконец на плаву.
Кавех снова его целует — нежнее, мягче. Его руки избавляют аль-Хайтама от одежды.
Холст должен быть нагим, разве не так?
Холст и художник должны быть честны, разве не так?
Цена — всего-то один испачканный в краске диван. Аль-Хайтам предложит купить новый сразу же, как они не смогут отмыть его; Кавех будет страдать над ним до последнего — не сдастся. Но это потом.
Потом, потом, потом.
Сейчас — настоящее.
Аль-Хайтам смотрит — Кавех прекрасен: взмокший, смущённый, нависший над ним.
Аль-Хайтам смотрит — Кавех очарователен, когда садится на его бёдра, чтобы снять рубашку. Ткань насквозь пропитана чёрной краской, её нужно было снять ещё очень давно. Аль-Хайтам как-то бегло думает, что тогда он обязательно бы сбежал — не вынес бы этой пытки, спрыгнул с лодки и утонул — захлебнулся. Кавех очарователен даже тогда, когда его эрекция многозначно выпирает из брюк; собственное возбуждение кажется почти не ощутимым — оно растворилось в их чувствах, стало добавкой в коктейль, каплей в море.
Аль-Хайтам неосознанно двигает бёдрами и шумно вздыхает. Кавех облизывает губы, не сводя с него глаз; краем уха он слышит — слышит! — тихое-тихое собственное имя из чужих губ. Это сводит с ума. Это опьяняет. Это выключает последние тормоза.
— Ты не против, если я поведу?
Кавех спрашивает вполголоса, тихо, едва слышно, его голос слегка хрипит; но аль-Хайтам слышит каждое слово; но аль-Хайтам видит каждое изменение на его лице. И он не может отказать. И он не хочет отказываться.
— Нет.
Кавех целует его в кончик носа — «спасибо»; в щеки — «что доверяешь»; в подбородок — «мне». Он не произносит ни слова; аль-Хайтам все понимает сам. Понимает и протягивает к нему руки — запускает их в волосы, оглаживает лицо и как-то невзначай замечает, что его руки испачканы чёрной краской — они оставляют следы. И когда он успел перепачкаться?
Должно быть это вода их личного бушующего моря.
Должно быть он тоже может творить. Он с несвойственным ему рвением тянется оставить след на ещё чистой коже — проводит пальцами, подражая. Кавех едва слышно смеётся — щекотно.
Роли сменяются: теперь Кавех — холст, аль-Хайтам — художник.
А перед вами венец искусства — любовь.
