В самом начале случившейся ситуации или когда человек только получил страшные новости, он испытывает шок, может не принимать то, что произошло, и искать опровергающие факты. Психика просто отказывается принимать реальность такой, какая она есть.
Уэнсдей не верит. Не осознает. Когда хватает шокеры в подрагивающие руки, теряясь в догадках и надеясь ошибиться; когда видит разозленно-усталое лицо Донована, прогоняющего ее из участка; когда слышит угрожающе-тихий шепот по-злодейски усмехающегося Тайлера — все еще не верит и не понимает, почему на языке плавится неприятное и непонятное чувство: горечь-боль-надежда. Она старается изо всех сил, не поддаваясь бьющему под дых разочарованию: действует хладнокровно, пытается спасти Невермор от обезумевшего фанатика, в то время как ее сердце, нуждающееся в спасении не меньше изгоев, падает-падает-падает, разбиваясь о горизонт несбывшихся призрачных желаний.
Обычный вечер. Совершенно отвратительный фильм про блондинку в розовых платьях. Гирлянды, обвивающие пространство светлой паутиной. Дурацкое свидание и неловко улыбающийся Тайлер. Ты же почти поверила в его неподдельную искренность и горящие влюбленностью глаза, правда, малышка Уэнс?
Уэнсдей не верит. Не осознает. Где-то здесь, на страницах собственного романа, воплотившегося в реальность в уродливо-причудливой форме, она допустила огромную ошибку и теперь платит за нее по изощренному тарифу: грусть-печаль-тоска и желание переломать кости монстру, которого посмела впустить в свою жизнь ближе, чем стоило бы — микстуры похлеще и не выдумаешь. Вина вперемешку с отчаянием, отчаяние вперемешку с виной губят не хуже, чем белладонна: медленно, упиваясь триумфом, без излишней спешки, растягивая каждый момент, вводятся в вены, будто болезненный укол-наказание.
Непослушная деточка Уэнс, ты даже не представляешь, насколько сильно оступилась, когда решила зайти за привычную линию недоверия к людям. Твое бремя, обрушивающее лед на плечи и заставляющее впиваться в потолок с немым вопросом
«Почему я?», уже ждет-дожидается очередного дня на календаре, чтобы навестить.
Так не должно быть. Так не бывает. Она никогда не позволяет себе оплошностей, просчитывая наперед детали и события, накидывая один возможный вариант на другой и обращаясь к дальней полке сознания за ловкостью и хитростью. Две ее преданные подруги, идущие в списке после Вещи, — всегда рядом и не подводят. До того самого эпизода, в котором в кадр врывается мальчик-смущенное-солнце, мальчик-робкий-луч, мальчик-ужасный-монстр. И тогда все карты идеально выстроенного плана превращаются в груду ненужного картона.
Тайлер — искусный фокусник. Он смахивает с мрачновато-сердитой натуры Уэнсдей и природную осторожность, и пугающий цинизм, и бегущую по организму отстраненность, словно это мешающая, ничего не значащая пыль. А на деле ничего не значат только его слова.
«Я ужасно поступил, но клянусь, я не ужасный человек». Конечно.
Ведь ты чудовище.
Хайд.
Убийца.
Марионетка в руках настоящего психопата?..
Уэнсдей ненавидит каждую клетку своего тела, вопреки всему верящую в невиновность Галпина. Оправдывать преступника из-за саднящей, не залепленной пластырем занозы-симпатии в душе — неправильно, неестественно, чертовски необходимо. Днем она держит гримм, смешивая оттенок безразличия с бесстрашием, и держится достойно, заслуживая уважение переживающей Энид и озадаченного Юджина. Ночью — терзает виолончель попеременно с пишущей машинкой, ища ответы, которые совсем не хочет получать.
Ответ один. И он травит девчонку с каким-то садистским удовольствием, напоминая ощущение пары пачек выкуренных сигарет. Горько, ничерта не расслабляюще, заставляет задыхаться и сползать по стене в агонии умирающего-выживающего.
Уэнсдей не осознает. Не понимает. Она должна, она обязана, она
не имеет права не злиться на Тайлера, разломавшего судьбы шестерых невинных людей на некрасивые половины. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу» — повторяет как мантру, надеясь запомнить, как дважды два четыре, усвоить на всю гребаную жизнь, записать кривым почерком на доске подсознания. «Не верю, не верю, не верю» — твердит, насмехаясь, это самое подсознание, подбрасывая в голове разделенные вместе моменты: поцелуй, ненавязчивые прикосновения, темные уютно-неуютные вечера, крепкий ароматный кофе, тонкий стаканчик, хранящий тепло его пальцев, взгляды-искры-ножи… Проклятье! Он везде, он повсюду, он следует за ней, как растворяющаяся в ночных сумерках тень и огибающий улицы прохладный ветер.
Уэнсдей почти сдаётся. Желание поверить, что Тайлер на самом деле не виновен, перекрывает здравый рассудок, душит тщательно взращенную внутри неприязнь, которая как потерпевший неудачу корабль — разбивается о знакомую копну карамельных кудрей, словно о волны.
Тайлер Галпин — сносящий все на своём пути ледяной шторм, не останавливающийся ни перед чем. Уэнсдей Аддамс — неопытный капитан, допустивший фатальную ошибку и обрекший остальную команду на мучительную смерть. Энид, Ксавье, Юджин, остальные изгои… По скольким людям пришлось хладнокровно пройти чёрными массивными туфлями, скольких невинных учеников подставить, чтобы прийти к чёртовой неутешительной истине?
Влюбилась в психопата.
Вот она, правда, за которую Уэнс всегда выступала, думая, что глупо лечить человека сладкой, приторной ложью, растекающейся по организму пятном, что нельзя отмыть. Правда лучше. Даже если она болезненная, у неё есть неоспоримое преимущество: она настоящая.
По крайней мере, так Уэнсдей считала до того злополучного дня, разрубившего её линию жизни на «до» и «после».
Вот она, твоя настоящая правда, малышка Аддамс. Ты ошиблась, оступилась, потерпела сокрушительное поражение, упала на острые камни хваленого чувства, прозванного любовью.
Кто же знал, что любить так чертовски сложно? Кто же знал, что бабочки в животе вывернут свои прелестные яркие крылышки и полоснут по лёгким со всей дури в самый неподходящий момент?
Аддамс никому не признается, с какой скоростью вылетела почва из-под её ног в полицейском участке, стоило ей услышать шепот Тайлера. Она все ещё надеялась, все ещё,
маленькая наивная дура, верила в то, что обманула сама себя и подумала не на того. Жажда справедливости, присущая ей с детства, била по рукам, ломая локти. Горечь ожиданий дробила кости как заевший на повторе блендер.
«Я видела тебя другим. Я искала в тебе черты милого, очаровывающего своей добротой и непринужденностью парня, позабыв, что каждое из чудищ имеет по сотне масок и меняет их по настроению. Твоя маска оказалась дрянной: мне ничего не стоило её разгрызть и раскрошить в пепел. Но она, черт возьми, сумела выбить из моей груди то, что должно было заморозиться и остаться вдали от всех. Моё сердце, которое я не планировала отдавать взамен на какой-то жалкий лучистый взгляд и смущенную улыбку».
Всё — фальшь. Очередной маскарад с предсказуемым разоблачением гостей. Но Уэнсдей не спешит покинуть опустевший бальный зал, будто надеется, что сработает машина времени, крутнет назад и все вернётся на свои места. Всё станет как раньше. Тайлер будет неловко отводить глаза, слыша её мрачноватые шутки, готовить потрясающий кофе, поправлять мнущийся бордовый фартук и везде следовать за новой несносной знакомой. А Уэнсдей — внимательно сканировать его фигуру взглядом, делиться продвижениями в расследовании и до последнего игнорировать любые попытки сблизиться, чтобы потом всё-таки сдаться.
Чтобы потом всё-таки познать гнилой вкус предательства, противно обволакивающий тело и усиливающийся в непроглядной тьме ночи.
Спать становится невозможно. Перед закрытыми насилу глазами мелькают картинки, сменяя одна другую в ужасающе быстром ритме: вот окровавленное тело очередной жертвы Тайлера, вот сам Тайлер, чьё лицо обезображено ухмылкой маньяка и безумным взором, вот лицемерная Мэрилин Торнхилл, пылающая ненавистью к изгоям и мечтающая с корнем вырвать «Невермор» с карты Земли. В этих полуснах-полубреду Уэнсдей сходит с ума. Она блуждает по тёмному лесу с фонариком, нарезая бессмысленные круги, и из раза в раз наблюдает за жестокой гибелью доверившегося ей Юджина.
Он кричит. Хайд кричит.
Уэнсдей, просыпаясь, тоже хочет закричать, но любой звук бьёт поперёк горла, как неудобно застрявшая рыбная косточка. Остаётся только молчать, продолжая погружаться в леденящую воду кошмаров. Это она виновата в том, что усыпила собственную бдительность. Ей же и мучиться.
Какая-то часть её не до конца избитой обстоятельствами души время от времени робко напоминает о себе, распространяя по груди тепло от одного лишь звенящего в ушах имени.
Тай-лер. Та-й-лер. Тайл-ер. Так звучит финальный аккорд в трагической пьесе о любви между ординарной девушкой и вампиром, которым не суждено быть вместе. Так звучит финальный аккорд в
их истории, которая осталась не закончена молодым писателем-недоучкой.
Глупая концовка, вызывающая слезы у сопливых девочек-подростков и закатывание глаз у заядлых литературных критиков.
Неправдоподобно. До дрожи сентиментально.
Неужели это действительно с ней происходит?
Уэнсдей не верит в то, что все может закончиться вот так. Что они расстанутся, не сказав друг другу ни слова, что между ними толстой стеной разрастется душащая ярость, что они исчезнут с радаров, и этим дешёвым трюком завершат свой роман.
Уэнсдей не верит. Не осознает. Её руки подрагивают, а сердце изнывает от мысли, что единственный человек, пробудивший в ней чувства, оказался ублюдком. Она отказывается существовать в такой реальности, но каждый день, каждое новое число, вползающее на календарь, убеждает её в невозможности иного исхода.
Тайлер — хренов монстр. И отрицать это становится невыносимо.
Невозможно.
Безрассудно.
Но Уэнсдей отчего-то продолжает это делать.
